Одним морозным февральским вечером к воротам Элмаровского дома подъехал экипаж, запряжённый тройкой гнедых росландских жеребцов. Возничий кутался в плотный шарф, пытаясь укрыться от бурана, настигшего их в пути, а из‑за опушки снега на плечах он походил на крупного снеговика.

Движения его были неуклюжими, словно его что‑то сковывало. Спрыгнув с облучка, он вразвалку подошёл к двери экипажа и распахнул её. Из салона вышел немолодой мужчина в тёплой дублёнке, отороченной лисьим мехом. Черты его лица производили неприятное впечатление, однако от него, в отличие от возничего, исходил не дурной, а скорее необычный запах.

Человека уже поджидала толпа персонала, которые заметили экипаж издалека. Этим человеком был известный столичный врач, специалист по душевным болезням. Он прибыл, чтобы ознакомиться с работой местных докторов и, по слухам, поделиться с ними своим опытом. На следующий день администрация больницы, в лице главного врача, устроила гостю обход.

Элмаровский дом представлял собой внушительную твердыню, некогда бывшую богатым поместьем зажиточных владельцев. После смерти последнего хозяина (не оставившего наследников) поместье пустовало пятнадцать лет. Затем его передали государству. В тот непростой период число людей, нуждающихся в помощи не телесных, а душевных врачевателей, резко возросло, и здание приспособили под психиатрическую больницу.

Во время обхода гость отметил, что число больных было невелико, но каждый представлял собой яркий образец того или иного душевного недуга.

В XIX веке психические заболевания обозначались разнообразными терминами. Они отражали либо внешние проявления, либо устаревшие представления о природе болезней, либо первые попытки систематизации. Истинные причины расстройств оставались неясными, а методы лечения нередко были жестоки и бесполезны, а вместо облегчения лишь усугубляли страдания.

Неудивительно, что смертность в Элмаровском доме случалась нередко. К тому же зимой здесь сквозило, а больные, равнодушные к собственному здоровью, легко заболевали чахоткой или лихорадкой, которая и становилась причиной смерти.

Помещение, где днём разрешалось собираться небуйным больным, было обставлено предельно просто. Здесь стояли пара диванов, стол, шкафы с книгами (наследием прежних хозяев). Но главным украшением служила рояль, занимавшая центр комнаты.

За инструментом часто сидела молодая темноволосая женщина в скромном сером хлопковом платье с кружевным воротничком. Она играла, словно стараясь развлечь остальных, но мало кто из пациентов внимал её музыке. Одни бесцельно бродили, бормоча что‑то себе под нос, другие забивались в углы, а третьи, чьё поведение нарушали неуправляемые сексуальные импульсы, докучали окружающим.

Так, например, один из них, которого называли лихой Генрих, в момент обхода пытался произвести впечатление на молодую рыжеволосую девушку. С виду он не был молодым: часть его зубов выпала, кожа поблекла от выпивки, которой он увлекался в прошлом, а на голове было от силы несколько волос, прикрывавших облысевшую голову.

— Ну, давай, это… — повторял он, крутясь вокруг Леноры. — Давай. Чего ты. Это. Ты смотри чего есть, — мужчина извлек из складок своей одежды сверток и протянул его ей. Этот сверток представлял собой подобие цветка, сделанного из бумаги, но уже изрядно помятого. — Видишь? Это… Нравишься.

Темноволосая девушка подняла голову и посмотрела в сторону, где происходила эта сцена, а затем повернула её к двери, когда послышались чьи-то шаги.

Подпись автора

Хронология