Даккары Грозовых Топоров, груженные добычей, все еще тянулись к своему флагману – огромному кораблю, выглядящему столь чуждо для флотилий прочих тарnумских племен. А то, что происходило на высокой палубе, больше всего походило на место, где в самом разгаре бурное празднество, особенно если закрыть глаза. Но пьяны асуры были сейчас не от своих убойных напитков, да и не смогло бы даже самое крепкое вино ввести их в такое состояние. Только что очередной выход в море увенчался удачей, и от морейской галеры отходил последний даккар с запачканными кровью налетчиками.
Громкие крики, полные хвастовства своими сегодняшними подвигами и насмешек над менее удачливыми товарищами, вызывали раскаты смеха, разносящиеся над водной гладью на много миль вокруг.
– Троих, говорю тебе, троих порубил!  – бурчал под нос хмурого вида великан, на котором было поразительно мало крови по сравнению с перепачканными товарищами.
– Не могу поверить, первым же ударом и снес башку полухому Йонасу, – вокруг молодого юноши, почти падая от хохота, собралось несколько воинов постарше, вгоняя его в краску, потешаясь над тем, что в самом первом настоящем бою он, не самым удачным образом замахнувшись, убил друга своего отца.
Большинство же просто издавали какие-то не совсем членораздельные завывания и, прыгая, обнимались со всеми, кто попадался им на пути. Даже когда они прибудут обратно в племя и закатят пир в благодарность богам, они не будут столь радостны и возбуждены, как сейчас. Кто-то даже испытает скорбь по павшим друзьям, а некоторые и вовсе будут обижены на то, какая им досталась добыча, и будут ворчать, что ничего особенного в этом походе не было, и вообще таких у них было уже больше, чем звезд на небе. Но сейчас это чистая радость и чувство какого-то всеобщего братства — то, что всегда настигает после удачной драки, когда вы с друзьями сумели разогнать толпу оппонентов, или даже после выигранного спортивного состязания. Что уж говорить про эйфорию от настоящей кровавой вакханалии абордажного боя.
Сальвар, сын вождя, после очередного сеанса круговых прыжков в обнимку почувствовал приступ усталости и уселся, облокотившись спиной на борт корабля с довольной улыбкой. Сегодня отец может им гордиться: он сделал то, о чем так давно мечтал — он сумел первым запрыгнуть на борт галеры, проломив строй копейщиков, пытавшихся преградить ему путь. К этому стремился почти каждый ассур: помимо всеобщего уважения, это давало право первой руки после вождя при дележе добычи, что, впрочем, самому Сальвару было не так уж и важно, ведь его отец выбирает первым, и он мог получить что хотел.
– Овечий Лорд, – его ровесник, и в такие момент друг сильно ударил Сальвара по плечу. Наверное, он хотел сказать что-то еще, но так и не придумал. Завладев вниманием, он еще раз сильно ударил приятеля, но на этот раз уже в грудь и совсем не сдерживаясь. Наследник Рунара молниеносно ответил подсечкой, отправив драчуна катиться к другому борту. Тот залился громким смехом, который, как и любой другой, заразил почти всех находившихся на палубе.
Среди всеобщего ликования были и те, кто совсем его не разделял. Со связанными руками, по верёвочному мосту между кораблями переводили пленников. Как только они ступали на борт, мужчин ударами загоняли в железные клетки, женщин же заталкивали на импровизированный помост, находившийся напротив довольно массивной скамьи, в ожидании, пока вождь Грозовой Топор придёт осмотреть свою добычу и отдаст некоторых, самых красивых, девок особо отличившимся воинам, чтобы те могли в полной мере насладиться сегодняшним триумфом.
— Вон ту видишь? Себе попрошу, — сказал приятель Сальвора, снова оказавшись рядом и указав на очень симпатичную и довольно богато одетую девушку, которая  выделялась из общего числа невольниц. — А чего, я тоже сегодня неплохо так топором помахал, могу и одним из первых выбирать.
– Не думаю, что почти срубленная мачта впечатлит Рунара, – парировал Сальвор, и оба начали новую волну смеха. Сам он был слишком уставшим в данный момент и до этого момента не особо приглядывался к невольницам, но после сказанного, наверное, впервые за сегодня бросил на них долгий оценивающий взгляд, задержав его на той самой блондинке и как-то задумчиво и даже отрешённо произнёс: – Из знатных.
– Из твоих, что ль? Родня? – попытался подколоть его, заливаясь смехом, приятель, впрочем, не получил никакой ответной реакции. Сальвор совсем ушел в свои мысли, что-то усердно обдумывая и даже не слышал последние слова.
Как только последние невольники оказались на борту корабля, громкий звук боевых рогов остановил совсем уж переросший в хаос всеобщий гул. Даккар Рунара Убийцу Лордов с особо приближенными воинами, сопровождавшими его, последним сцепился веревочным мостом с главным кораблем, и уже скоро сам вождь должен был присоединиться к своим воинам на его борту. Асуры, немного охладев, начали стекаться к помосту с захваченными женщинами, пока вождь занимал свое место на скамье напротив. Сальвор отреагировал не сразу, все еще пребывая в своих раздумьях, но через мгновения, как и остальные, устремился к месту всеобщего столпотворения и даже сумел пробиться в первые ряды, бесцеремонно расталкивая всех вокруг.
— Смотри, как Сальвору приспичило, — очередная шутка вызвала громкий смех, но он быстро прервался, так как вождь уже опустился на скамью напротив невольниц и с силой воткнул окровавленный топор себе под ноги. Его взгляд, упавший на пасынка, излучал что-то вроде гордости.
— Во славу Параселены! Твои дети сегодня одержали достойную победу, Великая Волчица, во славу Трёх Сестёр! — крикнул вождь, чьи слова раскатывающейся волной подхватили другие асуры.
— Во славу Параселены! Во славу Трёх Волчиц!
— Пора выбрать достойнейших, чтобы они не спали сегодня в холодной постели, — под гул одобрения продолжил Рунар, ещё раз взглянув на сына и, наверное, даже подмигнул бы, если бы это было ему вообще свойственно, перед тем как тяжёлый оценивающий взгляд пал на невольниц. По традиции сейчас он должен выбрать себе одну, которую сразу уведут в его каюту, а потом он начнёт выкраивать именно тех, кто, по его мнению, проявил себя особенно хорошо, после чего названный счастливчик сможет указать на ту, которая пришлась ему больше по душе, и сопроводить уже в свою каюту. При таком распределении всегда первыми выкрикивались имена других оборотней и ригов, так как у большей части карлов не было своей каюты, где бы они могли воспользоваться своей наградой. Но пара счастливчиков найдётся и среди них, получив в своё распоряжение ещё и кладовку или другое более-менее изолированное помещение, например, загоны, где держат молодых оборотней, если полнолуние застигает в море.
На несколько секунд воцарилась всеобщая тишина, в которой стали слышны стоны и всхлипывания пленников, чья жизни сегодня так резко переменились. Рунар задержал взгляд на светловолосой девушке, той самой, на которую недавно указывал его пасынок. Все знали, что Убийца Лордов никогда не пропускал захваченных девиц знатного происхождения мимо своей кровати. Так что драчливый приятель Сальвара даже не рассчитывал всерьез заполучить ее, так просто трепался. Вождь поднял руку, указывая на девушку.
— Я первым вступил на борт, у меня право первой руки, — в нарушение всех традиций раздался голос пасынка, до того как Рунар успел озвучить свой выбор, вызвав сначала замешательство начетчиков, а потом и шепот удивления. Удивился и  отец, сначала непонимающе посмотрев на сына, нарушившего многовековую традицию. Впрочем, он и так собирался выделить его, тем самым похваставшись перед всеми сразу, как определится со своим выбором.
— Я знаю, — ответил вождь без тени гнева, скорее с понимающей усмешкой, словно пришел к выводу, что молодому волку просто не терпится похвастаться перед всеми своей смелостью. Достойное поведение для асура. — Будешь выбирать первым.
— Да, отец, мой бой достоин этого, — взгляд Сальвара как-то странно засиял.
— Хорошо, иногда жутко не терпится после хорошей драки, — рассмеялся вождь. А потом, кивнув на богато одетую девушку, добавил: — Отведите светловолосую в мою каюту. И пусть Сальвар выбирает.
— Я хочу ее, — выкрикнул Сальвар и опять погрузил корабль в гробовую тишину. Взгляд вождя стал заметно тяжелее, и даже показалось, его рука потянулась к топору.
Никто не знал, как реагировать на эту ситуацию. Наверно, если бы сейчас был не последний живой сын Ренара, дерзкий выскочка уже ощутил бы прикосновение топора к своей голове. Хотя формально это не было бунтом и даже нигде официально не оговаривалось, просто все уже забыли, когда началась эта традиция, и как-то само собой ей следовали. В некоторых тартумских легендах говорилось про воинов, не поделивших добычу и убивших друг друга, но вряд ли кто-то смог вспомнить случай, произошедший у него на глазах. Все всегда соглашались с тем, как распределил вождь, даже если такому правилу никого и не учили.
— Пожалуйста, отец, это мой день, я хочу его запомнить, — и голосом, и видом Сальвар выражал абсолютную покорность. — Уступи её мне, и я прославлю твой род в глазах людей и богов, клянусь перед Параселеной.
— Молодой и дерзкий, настоящий волк, — гогот отца подхватила команда, но длился на этот раз он недолго, будучи прерван его же громовым криком. — Ещё раз полезешь вперёд меня, спущу шкуру и скормлю потроха собакам. Это относится ко всем, — его тяжёлый взгляд заставил асурских воинов опустить глаза в пол, и убедившись, что покорность продемонстрировал каждый, вождь опять весело и даже как-то нежно обратился к сыну. — Забирай свою девку и проваливай, увижу, что выпустил её из каюты до следующего рассвета, пока меня не призовут боги, будешь получать только самых уродливых старух.
— Спасибо, вождь, — Сальвар поспешно запрыгнул на помост и, подбежав к своей белокурой добыче, едва слышно шепнул ей: — Давай быстрее, пока он не передумал.
Ответа он тут, конечно, не ждал, как и не стал дожидаться хоть какой-то реакции от девушки, а, крепко сжимая верёвку, сковывающую её руки, повёл за собой в свою каюту. Такое рвение, конечно, вызвало очередную порцию насмешек, но среди них были и голоса, подталкивающие на сексуальные подвиги. Самого Сальвара не волновало ни то ни другое, он почти бегом утащил свою пленницу за собой, быстро скрывшись с палубы.
Сама каюта пасынка вождя была далеко не тех размеров, что у его отца. Разве что в углу стояла вполне приличная кровать, на которой хватало места для двоих. А в остальном выглядела скудно: несколько полок, заваленных разным хламом, напротив, рядом с входной стеной, висели лучины и стояла рогатина, на которую Сальвар обычно скидывал свои доспехи.
Ворвавшись в помещение, он быстро поджег пару лучин и, почти силой усадив невольницу на кровать, так же очень быстро пробормотал: - Сейчас подожди немного.
Кольчуга просто слетела с него, ловко он от нее избавившись, с грохотом обрушив на пол, сам молодой оборотень потянулся к верхней полке, пытаясь нащупать что-то глубоко спрятанное там.

Отредактировано Сальвар (03.02.2026 15:53)

Тартумы сами считали себя самым свободным народом. Даже у самого нищего лейсинга были права в их обществе, и он мог рассчитывать на справедливость даже в споре с самыми влиятельными ригами. Но их понятие свободы было неотъемлемо от обязанности эту свободу отстаивать. Если ты не можешь защитить свой дом — это не твой дом, если ты не можешь защитить свою женщину — это не твоя женщина, если ты не можешь защитить свою свободу — тебе не нужна свобода.

Примерно в этом своём двоемыслии они и наблюдали за слезами и криками новообретённых пленниц. Лишиться свободы и стать треллом, несомненно, ужасно, но такова цена за право быть свободным. Они всегда знали, что такая судьба может постичь их самих, и они будут скорбеть, но если поражение станет их участью, значит, такова воля богинь-волчиц.

Сальвар, хоть и был урожденным морвейцем, давно уже мыслил как жители архипелага. Он мог понять слезы и отчаяние своей невольницы и даже, по-своему, весьма специфически, сочувствовал ей. Но для него это имело скорее ритуальный смысл: она оплачет потери, выплеснет боль и пойдет дальше. Это была последняя скорбь, которая не должна была повлиять на его действия. Сегодня он был победителем. Волчицы благословили его, и черная луна Лилит восходила над ним. Он – Сальвар, Овечий Лорд, сын легендарного вождя Рунара, благословленный волчьей кровью. И он был в своем праве.

Если бы он не был поглощён чем-то далёким из своего прошлого, он бы уже сорвал платье со светловолосой красавицы и, нависнув над своей добычей, наслаждался заслуженной наградой. Крики со временем сменились бы всхлипами и тихими слезами, что он расценил бы как то, что она начала отпускать своё прошлое и сделала первые шаги в своей новой жизни. Подобное уже случалось: некоторые девушки, побывавшие в его каюте, теперь живут на архипелаге, адаптировавшись к новому обществу, и порой даже слышен их смех. Однако они невольно замирают, когда сталкиваются с ним — человеком, разделившим их жизнь на "до" и "после".

Вот так, привыкший к ситуации и погружённый в собственные навязчивые мысли, Сальвар впервые по-настоящему услышал крик невольницы. Этот момент наступил лишь после того, как он обнаружил заветный свёрток с чёткими прямоугольными очертаниями. До налетчика донёсся уже не просто фоновый шум, а почти отчётливые слова.

Даже родной язык без практики со временем забывается, а уж если ты последний раз говорил на нём ещё ребёнком и даже не пытался поддерживать свои навыки, точнее будет сказать, что он просто понял, что она кричит от страха. Страх волк чуял на каком-то почти подсознательном уровне, как надоедливый запах, от которого никак не получается избавиться и остаётся только смириться. Но именно сейчас, впервые за долгие годы, чужой страх мог стать для него помехой.

В тартумском обществе нет запрета на изучение языков. Некоторые, особо подозрительные риги, даже осваивают их, чтобы лучше понимать своих трелов. Ведь неизвестно, о чём шепчутся невольники: возможно, они замышляют кражу из дома господина или, что ещё хуже, высмеивают его. К тому же, отдавать команды исключительно через одного обученного слугу со временем становится утомительным. Поэтому почти на всех языках мира любой риг, оборотень, а порой даже карл, знали пару фраз. Казалось бы, способность Сальвара говорить на всеобщем языке королевств была бы весьма кстати. Однако Рунару не нужен был переводчик; ему нужен был сын асур. Поэтому всякий раз, когда пасынок переходил на свой родной язык, Рунару подвергал его всевозможным наказаниям. Со временем Сальвар стал бояться произнести слово не на тартумском и, имея возможность выразить мысль самостоятельно, прибегал к услугам посредников.

Рунар перестал контролировать речь сына только после его первого налёта. К тому моменту словарный запас юноши был уже довольно скуден, и ни одна из известных ему фраз не подходила для того, что он собирался сказать невольнице. "Иди", "сиди", "принеси", "быстро", "заткнись", "не сопротивляйся", "раздвинь ноги" – всё это было для другого. Эти слова, как само собой разумеющееся завершение вечера с аппетитной невольницей, он приберёг на потом, когда удовлетворит свою менее похотливую фантазию. А сейчас он отчаянно вспоминал другие слова, те самые, что могли бы донести ионное его желание.

— Заткнись, — произнес он, стараясь придать голосу как можно больше миролюбия, даже намеренно смягчая интонации. В его представлении это звучало как: "Не кричи, успокойся". Он хотел добавить что-то еще, чтобы развеять ее страх, но слова путались, выходя ломаным потоком: — Не страх.

Он попытался дружелюбно улыбнуться, надеясь произвести более располагающее впечатление. Но, видя, что его усилия тщетны, и чтобы выиграть время для подбора нужных слов в более спокойной обстановке, он, с присущей волкам молниеносностью, оказался рядом с ней на кровати. Одной рукой он крепко прижал ее рот, а другой, нащупав веревку, связывавшую ее руку, прижал обе к стене над ее головой, лишая возможности сопротивляться. Это было далеко не миролюбивое действие, и оно никак не могло вызвать у нее доверия. Однако адреналин, еще не выветрившийся после битвы, в сочетании с привычной манерой обращения с невольницами и досадой от невозможности быстро выразить свои мысли, подтолкнули его к этому, казалось бы, самому простому решению.

Оказавшись почти вплотную к манящей белокурой добыче, хищник, не стесняясь, начал осматривать ее аппетитную фигуру, его дыхание стало заметно жарче. Казалось, еще мгновение, и он поддастся страсти. Но, приблизившись лицом к ее лицу, он с невероятным усилием воли заставил себя остановиться. Взгляд, все еще с отблесками звериной похоти, смягчился, и его мысли вернулись к первоначальной цели. Он напомнил себе, что насладиться ее телом можно и после, а вот возможность прикоснуться к своей тайной мечте может представиться не скоро. Выждав немного, давая ей привыкнуть к ситуации, он продолжил говорить.

— Сальвар, — ответил он, уловив лишь часть сказанного. — Не чудовище, Лорд.

Он хотел подчеркнуть своё происхождение, чтобы подготовить почву для дальнейших слов, которые ещё звучали в его голове на тартумском. Но, приходя в себя после первого, почти звериного порыва, он понял, что "лорд" может быть истолковано как "твой хозяин". Одной рукой, которой он ещё недавно прижимал верёвку к стене, он нащупал свёрток, отлетевший при прыжке, и развернул покров. Из него выпала книга. Сам покров — выцветший фрагмент флага с гербом рода Мерингов, который он хранил в тайне от отца, — был последним осколком его прошлой жизни. Указав на герб, он добавил: — Я лорд.

— Твоё имя? Ты лорд? Ты читаешь? — как смог сформулировал он интересующие его вопросы и решил предоставить возможность говорить девушке, перестав сжимать её рот полной ладонью, просто задержал пальцы на её губах.

— Сейчас заткнись, — он опять как мог попытался успокоить её, хотя где-то подсознательно, кажется, начал осознавать, что это не самое подходящее слово, и окончательно убрав руку от её лица, начал слегка отодвигаться: — Говори, не страх.

Он перебрался на противоположный край кровати, присел на свои же ступни и бережно положил книгу ей на колени, изо всех сил стремясь выглядеть как можно более мягким, милым, насколько это вообще было возможно в данной ситуации.

Лучше всего удаётся то, что делаешь интуитивно. Сейчас Сальвар мог бы в деталях описать, как он зарубил противника или первым вскочил на галеру, чуть ли не схему нарисовать. Но его главное преимущество заключалось в том, что в тот момент он не раздумывал ни секунды. Есть лишь одно уточнение: прежде чем перестать думать, он тренировался много лет. Махать топором, стричь овец, сидеть на вёслах — всё это были отработанные до автоматизма действия, не требующие размышлений.

А вот утешать пленниц он и не думал, что когда-то будет заниматься этим. Приобнять на утро, чего-то мимоходом сказать ободряющее, не особо заботясь о результате, он мог, но его на самом деле не волновало, перестанут они плакать или нет. И сейчас, когда ему надо было утешать Иннес, имя своей невольницы он тоже так рано узнал впервые, чтобы она могла спокойно продолжать диалог, он был в легком замешательстве, усугубляемом тем, что выразить длинными красивыми словами свои мысли он не мог.

Его мозг лихорадочно работал, перебирая тартумские легенды. Но все они сводились к одному: отважный воин спасает возлюбленную от опасности. Пользы от этого было мало, ведь главной угрозой для нее был он сам. Как он мог спасти ее от себя? Ему оставалось лишь попытаться доказать, что он не чудовище и не враг. Но искренность – вещь, в которой Сальвар был абсолютно не уверен. Все его детские попытки обмана оборачивались провалом. Поэтому он решил действовать иначе: заключить своего рода честный договор, как на рынке, пытаясь купить ее доверие.

Он протянул руку к ней — то ли чтобы провести пальцами по волосам, то ли чтобы стереть слёзы, а, возможно, просто показать свою доброжелательность. Но, заметив, что белокурая красавица всё ещё настороженно отстраняется, он остановился. Она поймала его взгляд, пытаясь прочесть в нём хоть какую-то подсказку, но он не мог ничего разглядеть и решил просто начал говорить.

— Не жена хана, — возразил он, хотя и не мог до конца вспомнить, кто такой хан. Титулы с его исторической родины звучали иначе. Возможно, это было бы просто имя их прославленного лорда, но она не выглядела так, будто хочет его напугать. Он — сын Рунара, и ни одно другое имя в его мире не внушало большего страха. Так что даже если бы это было так, на него это не произвело бы никакого эффекта. К тому же, он был почти уверен, что слышал это слово раньше, и совсем не как имя.
Он пришел к выводу, что она просто предлагает выкуп за себя, который может внести некий хан, и эта сумма, по её мнению, достаточна, чтобы его заинтересовать. К несчастью для Иннес, Сальвар никогда не был настолько расчетлив. Он совсем не собирался выпускать свою добычу, поэтому просто решил обрисовать ей её новое положение.
— Хан не защитил тебя. Больше не жена хана.
После этого он вновь погрузился в глубокие размышления. Его взгляд стал проницательным и оценивающим, словно у купца, готовящегося к решающей сделке на все свои сбережения. Он уже принял решение быть искренним, а это означало, что ему предстояло сделать одно из важнейших заявлений в своей жизни. Убедившись, что увиденное ему по-прежнему импонирует, он решился озвучить то, что, по его мнению, должно было воодушевить Иннес и продемонстрировать ей его полное расположение.

— Я защищу тебя, — даже как-то торжественно объявил он. — Ты станешь моей женой.

  Сальвар вновь продемонстрировал путаницу в значениях слов, подразумевая, что теперь она его наложница. Для невольницы в его положении это, впрочем, считалось невероятной удачей. По меркам асуров, он был слишком молод для брака; двадцать три года — не тот возраст, когда соплеменники его статуса обычно женятся.

Зачем ему супруга, если он еще не имеет собственного хозяйства? Приданное, которое все равно достанется отцу, ему не нужно. У асуров приданное выступает залогом брака. По сути, это единственный способ удержать жену рядом с мужем: если он подаст на развод, и причина будет признана достаточной, приданное останется у него. Однако это также защищает и саму девушку. Если муж будет слишком жесток, не будет удовлетворять ее в постели или не выполнит ряд других естественных для асуров требований, она сама сможет подать на развод и получить свое приданное в свое распоряжение. Впрочем, случались браки ригов с лейсингами, и даже редкие байки рассказывали о невольницах, становившихся амилофильными женами, но это было крайне редко и всерьез не рассматривалось.

Он бы не понял, почему Иннес противится. У неё, как у урождённой асуры, нет выбора, и участь наложницы несравненно лучше участи трела. Хотя трел и получает некоторую защиту от хозяина, эти условности легко обойти. За порчу трела предусмотрен штраф, порой серьёзный, и это даже считается неуважением к его хозяину. Но всё это не спасёт красивую девушку от подвыпившего молодчика.
Более того, будучи трелом, она принадлежала бы Сальвору лишь формально, полностью находясь под властью его отца. Став же его первой наложницей, она получит статус, почти равный лейсингу, а после рождения ребёнка — и вовсе идентичный. Это навсегда избавит её от угрозы стать трелом в племени Грозовых Топоров. Главное же, любое причинение вреда ей будет расценено как смертельное оскорбление, дающее Сальвару право требовать в качестве компенсации всё имущество обидчика, вплоть до его жизни.
Конечно, Иннес пока не знала об этом, и даже если бы он правильно выразил свою мысль с первого раза, вряд ли она смогла бы по-настоящему оценить щедрость предложения. Путь из официальной жены в наложницы — далеко не самая удачная карьерная лестница. Несмотря на то, что у Сальвара сейчас нет официальной супруги и в ближайшем будущем не предвидится, а Иннес фактически будет выполнять её роль — не только в постели, но и в глазах окружающих — рано или поздно он может привести в дом законную жену, чей статус будет несравненно выше. Разве что Иннес каким-то образом не станет исключением и он решит сделать её своей официальной супругой. Хотя сейчас ни он, ни она явно не рассматривали такой возможности.

Завтра он скажет отцу, что берет наложницу. Отец удивится, может быть, будет против, но помешать ему уже не сможет. И он уже представлял ее в этой роли, а наложница сына вождя не должна сидеть связанной, как рабыня. Нож в его руке перерезал веревку. Он сел рядом, довольный, снова увидел книгу на ее коленях и вспомнил, что хотел сделать.