Лихорадка заволокла разум, напрочь разорвав связь с реальностью. В таком забытьи Спурий даже не ощутил, как его переместили с палубы, уложили на кровать. Не ощутил он и трепетной заботы Калипсо.

Тело капитана то и дело пробивала крупная дрожь, кожа стала бледной и липкой. Только щёки пылали, как у грешника на исповеди. За закрытыми веками глазные яблоки, словно бешеные, метались из стороны в сторону. Губы шептали что-то неразборчивое, сбивчивое, пока наконец он не затих. Дыхание мужчины стало поверхностным, едва уловимым, а пульс — как веретено, надломанный и частый. Удивительно, до чего могло довести пренебрежение даже несерьёзной раной.

Когда его дыхание стало слишком слабым, утихала и дрожь. Хотя жар не спешил сдавать позиции так просто. Разум наконец вырвался из пут пустоты, густого марева забвения, и его заполнили необычайно яркие, но страшные сны, будто их нашёптывал кто-то извне. В них Спурий видел то, чего так отчаянно боялся.

С маленького кинжала алыми бусинами капала кровь, он медленно падал из бледной женской руки. Была видна лишь изящная кисть с предплечьем, но гадать не приходилось, кому она принадлежала. Калипсо наложила на себя руки. Каждый неспешный оборот ножа окроплял поверхность воды. Падение каждой капли звучало как гонг, отбивающий конец безбедной пиратской жизни. Клинок потонул. А море, впитавшее кровь, окрасилось в насыщенный красный цвет. Вода засияла, вспыхивая всё ярче с каждым ударом сердца. А после море забурлило, вспенилось, как во время шторма. Поднялись волны небывалой высоты, способные накрыть не только всю флотилию под предводительством «Гнева Прокула», но и целый остров. Корабли под натиском стихии сметало, как игрушечные; округа наполнилась оглушительным треском дерева, пронзительными, но при этом отдалёнными воплями команды, словно Спурий наблюдал за всем этим издалека. Вода темнела с каждым поглощённым кораблём. И наконец непроглядно-чёрная кара стихии достигла и самого капитана. Он не пытался бежать, он чувствовал неотвратимость: куда бы он ни делся — волна настигнет его. Спурий прикрыл глаза, он просто принял эту неизбежность, несмотря на страх, холодом разливавшийся по телу. Волна накрыла его с головой, поглотила в своё леденящее естество. Пират не тонул, не задыхался, он просто перестал дышать, просто растворился в этом наказании. Сколько это длилось, сказать было невозможно. Но когда Спурий открыл глаза — перед ним предстала ужасная картина.

На тёмных спокойных водах стояли его корабли, но теперь они выглядели так, будто прошли не одну бурю и не один пожар. Все корабли были чёрные, покорёженные и больше напоминали скелеты морских чудовищ, застывшие в вечном разрушении. От чёрных парусов летели серые хлопья, оседая на прогнившей палубе. Люди напоминали обугленные скелеты, распадающиеся от каждого движения, но никак не способные развеяться в пепел. Это навевало первородный кошмар, от которого нельзя было опомниться.

Перед капитаном возникла водная гладь, отразившая его собственный облик. Бледное лицо, как иссохшая глина, покрытая тёмными линиями и червоточинами. Волосы липкими патлами развивались неестественно, медленно, словно вечно охваченные водой. От его бывалой красоты не осталось и следа. Со всего тела, как и с кораблей, как и с остальных разбойников, сыпались серые струпья. Спурий замер, он смотрел на себя глазами, чёрными как патока, не веря увиденному. Он поднял руку и коснулся собственного лица. Кожа была холодной, твёрдой, неживой. И теперь, наконец поверив в реальность происходящего, капитан закричал.

В реальности всё обстояло совсем иначе. Несколько часов тихого забытья со слабым дыханием и веретенообразным пульсом внезапно сменились лихорадочным припадком. Мужчина метался по постели, стонал и сбивчиво дышал. С его губ раз за разом хрипло слетало одно слово — «Проклятие».
Его пальцы то и дело сжимали простынь, сминая её так, что ткань трещала по швам. Спурий хмурился, скалился, кривился, будто ему было больно.
— Девка сдохла… Сдохла… теперь мы прокляты… навечно. Проклятие… вечное.