Пираты, доставившие Калипос на борт корабля по приказу капитана, не причинили ей вреда. Они прекрасно понимали, какая участь их ждёт, если кто‑то из них осмелится совершить опрометчивый поступок и обидеть девушку. Всем в команде было известно, что по неведомой причине она нужна капитану настолько отчаянно, что он разыскивал её весь прошлый месяц. Среди пиратов даже пошли слухи, что эта девица не иначе как колдунья, сумевшая одурманить капитана.

Добравшись до судна, пират, несший девушку, бросил её одну в каюте. Калипсо с трудом, но всё же сумела высвободиться из пут. Рванув к двери, она попыталась её открыть, но тщетно: та оказалась заперта.

Постучав по твёрдой деревянной поверхности, Калипсо вскоре выбилась из сил. Усевшись на край кровати и не находя себе места, она нервно теребила край тонкого сари, вновь и вновь вспоминая, как холодное острое лезвие коснулось её шеи.

В полумраке помещения, которое освещала лучина и тусклый свет луны, проникавший через маленькое оконце, Калипсо слышала голос Спурия, который повторял: «Не сердись…». И она вовсе не сердилась. Она испытывала смешанные чувства, и совершенно не понимала, как относится к тому, что произошло.

С одной стороны, Калипсо, безусловно, чувствовала, что с хозяином мраморного дома что‑то не так. Он неизменно откладывал её просьбы отправить весточку родным, а когда наконец заявил, что сделал это, её тут же одолели мучительные сомнения. И всё же за всё время её пребывания у него он неизменно проявлял к ней доброту и порой даже трогательную.

С другой стороны, он показал своё истинное нутро, позволив Спурию пустить ей кровь. Впрочем, оставалось неясным: действительно ли он одобрил это или лишь искусно играл с ним, используя ту же хитрость.

Но чаще мысли Калипсо возвращались к самому Спурию. К тому, кто преодолел немалое расстояние, чтобы отыскать её. До недавнего времени он казался ей куда более понятным: неотесанный пират, привыкший брать своё, он разительно отличался от тех, с кем ей прежде доводилось общаться. И всё‑таки в нём чувствовалась некая прямолинейность, и даже честность, на которую был способен отнюдь не каждый патриций.

Однако его поступки порой ставили её в тупик. Калипсо тщетно пыталась понять: скрывается ли за грубой оболочкой Спурия нечто более глубокое — тайные переживания, невысказанные мысли, — или же он всего лишь обычный человек, чьё сердце давно окаменело от бесконечных грабежей, кровавых битв и даже убийств.

В глубине души Калипсо верила, что каждый человек от рождения наделён доброй душой. Всё, что с ним происходит в жизни, может по‑разному повлиять на этот внутренний свет. Одни испытания очерствляют душу, и едва ли не гасят её искру, другие же, напротив, закаляют дух, пробуждают сострадание и укрепляют силы. Быть может, ей хотелось верить, что для него не всё потеряно. И что его душа не погибла.
Она не знала, сколько прошло времени, но вдруг услышала звон дверного замка, и в тот же миг на пороге каюты возник Спурий. Калипсо плавно поднялась с кровати и испуганно взглянула на него. Она не представляла, чего от него ждать, и оттого страх сковывал её движения.

Спурий выглядел помятым, однако держался на ногах довольно твёрдо. Но едва Калипсо заметила алое пятно на его рубашке, страх отступил перед внезапным порывом помочь. Она подалась вперёд и протянула руку.

— Ты ранен, — её голос чуть дрогнул.

Калипсо никогда не утрачивала способности сочувствовать, даже тем, кто некогда причинил ей боль. И хотя Спурий был человеком далёким от благородства, в её глазах он оставался прежде всего человеком.

Кто‑то на её месте упал бы на колени, моля о пощаде, закричал, зовя на помощь. Но Калипсо сделала шаг вперёд и тихо произнесла, коснувшись его руки:

— Позволь я тебе помогу.

Её собственная рана, неглубокая, едва заслуживающая внимания, уже покрылась корочкой, но сейчас это казалось несущественным. Всё её внимание сосредоточилось на Спурии и на том, как облегчить его боль. Иной, без сомнения, счёл бы её безумной, ибо кто помогает своему врагу? Другой бы расчётливой. Ведь не будь его, то кто знает, как бы поступили с ней пираты. Но истина была далека от того, что подумало бы большинство, потому что она крылась в её исключительных душевных качествах, воспеваемых стихоплетами и музыкантами.

Несмотря на то что Спурий отмахнулся, девушка не отказалась от мысли помочь ему. Она видела, что он по-прежнему недоволен, однако своё раздражение не выплёскивал в действиях. Он не попытался причинить ей боль, не разразился криком, разбрызгивая слюну по стенам. Напротив, его ярость оставалась тихой, смешанной с какими‑то чувствами, которые она не могла разгадать из‑за его упорного молчания.

На мгновение отведя взгляд в сторону, Калипсо почувствовала неловкость, когда он стянул с себя рубаху. Перед ней открылся вид на его голый торс, а неяркий свет лучины мягко падал на кожу, выхватывая из полумрака шрамы, которые прежде она не видела.

Тени играли на рельефе мышц пирата, подчёркивая каждую линию. Калипсо невольно задержала дыхание, вновь повернув голову и посмотрев на его кожу. Шрамы Спурия словно рассказывали безмолвную историю — историю боли, пережитой в прошлом. Она не сомневалась, что за каждым из них скрывалась своя повесть, возможно, такая, о которой он предпочёл бы никогда не вспоминать.

Ей в голову вдруг закралась пронзительная мысль: он похож на раненую собаку, в лапе которой застряла заноза, непрерывно причиняющая боль. Для Спурия этой занозой было его прошлое — оно неумолимо напоминало, что люди никогда не были к нему по‑настоящему добры. И он, в свою очередь, отвечал им тем же.

Превозмогая собственный страх, Калипсо сделала несколько шагов по направлению к месту, где он сидел. Она осторожно взяла из его рук смоченную тряпку, наклонилась и бережно начала обрабатывать рану.

Каждое движение было предельно мягким, словно она боялась причинить ему хоть малейшую боль. Её пальцы скользили плавно, с осторожной сосредоточенностью, а дыхание едва уловимо сбивалось от напряжения.

Она старалась не смотреть ему в глаза, словно боялась увидеть в его взгляде нечто, к чему не была готова. Кроме того, Калипсо всё ещё отчётливо ощущала, что его злость никуда не исчезла. Она не хотела лишний раз провоцировать его.

— У тебя много шрамов, — одними губами произнесла Калипсо, все же нарушив тишину.

Она не отрывала взгляда от раны, которую аккуратно обрабатывала. В душе зрело тягостное чувство вины, будто именно она была причиной того, что с ним случилось. И хотя разум твердил, что вины её тут нет, эмоции не слушались доводов рассудка.

В конце концов, всё произошло не по её воле. Пираты похитили её, опоив их обоих маковым отваром. Она помнила лишь мутную пелену забытья, а потом скрип корабельных досок. Но сердце Калипсо было слишком мягким.

— Я действительно не хотела сбегать, — вдруг произнесла она, всё же подняв взгляд и посмотрев ему в лицо.

В полумраке её голубые глаза казались на тон темнее обычного. В мерцающем свете лучины они напоминали морскую гладь, по которой скользят лучи закатного солнца.

— И не сбежала бы, — её слова прозвучали словно признание.

Но что именно она признавала оставалось для него загадкой. Его власть над ней? Пробудившуюся симпатию? Или нечто куда более сложное? Она снова опустила взгляд на рану и выпрямилась, чтобы снова смочить тряпку вином.

— Очень больно? — участливо поинтересовалась Калипсо.

Она не испугалась раны. Не дрогнула перед его гневом. И теперь, вопреки всему, проявляла к нему заботу, хотя не была обязана это делать. Он был её пленителен, человеком, надругавшийся над ней. Другая бы желала ему смерти и проклинала. А она словно стёрла из памяти всё, что он совершил.

Калипсо не раз видела подобные раны — такие, как те, что покрывали тело Спурия. Видела на невольничьем рынке, где рабов секли тяжёлой плетью. Её природная эмпатия порой работала против неё. Она почти физически ощущала чужую боль. И сейчас её душа болела, когда она видела его шрамы.

Перед ней, словно раскрывалась  израненная душа Спурия покрытая рубцами, которые не заживают годами, с ранами, что ноют в тишине и кричат в кошмарах. Она видела то, что он так тщательно скрывал: уязвимость, спрятанную за яростью, одиночество, закованное в броню злобы. И в это мгновение она перестала видеть в нём врага.

Отредактировано Калипсо Ларции (04.02.2026 03:20)

Руки Калипсо подрагивали не только от напряжения, но и оттого, что действительно побаивалась капитана. Однако страх её был не перед ним самим и даже не перед смертью. Она боялась той ярости, которая могла обрушиться на её близких.

Калипсо уже осознала, что она способна вынести многое. И хотя она любила жизнь, собственная судьба не имела для неё такого значения теперь, как жизни тех, кто был ей дорог. Если бы они погибли, у Спурия едва ли остались бы способы на неё воздействовать. Он умело использовал благополучие её родных в своих интересах.

Всякий раз, когда он заводил речь о них, на лице Калипсо отражалась неподдельная боль, словно он наносил ей почти физические раны, оставляя невидимые, но жгучие следы. Она бы не пережила, если бы с ними что-то случилось и, вполне возможно, тогда бы точно бросилась в бушующее море в надежде обрести там покой.

Многие, не только она, полагали, что море способно даровать покой. Но Спурий, которому довелось повстречаться с мертвецами из глубин бухты Сновидений, вряд ли разделил бы сейчас её мнение, если бы узнал, что крутится у неё в голове. И вид тех мертвецов, что поднимались со дна морской пучины отнюдь не внушал радости. Однако ей, девушке, что не сталкивалась прежде с чудовищами, выросшей на романтических балладах, было сложно представить себе это ужасное зрелище.

По всей видимости, Спурий счёл, что она проявляет не милосердие по отношению к нему, а лишь пытается задобрить его, и потому резко оттолкнул. Калипсо не знала, какие мысли роились в его голове, но, когда он сделал выпад, ей вопреки собственной воле стало по‑настоящему страшно.

Всё же она была человеком, и человеком по натуре весьма мягким. Грубость оставалась ей чуждой вплоть до встречи с ним.

Более того, однажды, когда легат Варфа ударил служанку у неё на глазах, Калипсо без колебаний отвергла его ухаживания, сочтя его жестоким. И дело было даже не в её мягкосердечности, а в обострённом чувстве справедливости по отношению к другим. При этом она ни при каких обстоятельствах не могла счесть применение физического насилия справедливым. Её с детства учили: человек, наделённый даром речи, способен договориться о чём угодно.

Отец Калипсо служил живым подтверждением этой истины. Он обладал редким даром. Эмир умел найти верные слова, чтобы усмирить даже самый яростный гнев. Когда на остров прибыл пират, он ловко подобрал ключ и к нему. Однако какой ценой… Об этом Калипсо пока не знала.

Калипсо отступила, но он навис над ней, вынудив смотреть себе в глаза. Когда их взгляды скрестились, сердце её пустилось в неистовый бег, отбивая гулкие удары где‑то в горле.

Она не имела ни малейшего представления о том, что творится в его голове, но в тот момент он смотрел на неё так как никто и никогда не смотрел. В его глазах бушевала чистая, неприкрытая злость, настолько искренняя и необузданная, что Калипсо на миг представила, как он обхватит её шею, и смыкает пальцы. Но он не сделал этого.

— Что бы я не сказала ты все равно мне не поверишь, — произнесла она, все также смотря ему в глаза. — Ты внимаешь лишь голосу своей ярости, и она для тебя — как факел во тьме. Но есть что-то, кроме неё? Неужели ты преодолел такое расстояние лишь для того, чтобы обрушить этот гнев?

Калипсо поджала губы, продолжая смотреть ему в глаза, не отводя взгляда даже тогда, когда напряжение между ними стало почти осязаемым.

— Да, я боюсь тебя. Боюсь того, на что ты способен, — честно призналась она, не отводя взгляда. — Ты можешь упиваться этим страхом, можешь даже забрать мою жизнь, если пожелаешь. Но знай: в нашу первую ночь ты уже держал её в руках. Когда я бросилась в море, ты не дал мне умереть. Так скажи, неужели ты до сих пор веришь, что меня страшит мысль о смерти?

Она продолжала говорить, делая паузы между предложениями:

— Господин мраморного дома не прикоснулся ко мне. Он обещал, что вернёт меня семье, как только сможет, — Калипсо теперь понимала: мысли его, скорее всего, были вовсе не об этом. Но спросить у него напрямик она уже никогда не сможет. — Если бы он прикоснулся ко мне, я убила бы себя.

Калипсо не дёрнулась, когда пират резко отвернулся. Лишь после того, как он вышел, громко захлопнув за собой дверь, её плечи невольно содрогнулись.

Закрыв глаза, она замерла, вслушиваясь в гулкий стук собственного сердца и мерный плеск волн о борта корабля. Ещё недавно Калипсо лежала на широком ложе в своих покоях мраморного дома, и вот она снова в каюте корабля, на котором её похитили и увезли далеко от близких и родных сердцу людей.

И всё же, несмотря на разлуку и неопределённость собственной судьбы, она ощущала странное, почти извращённое облегчение. То ли оттого, что наконец позволила себе выговориться, не страшась гнева Спурия. То ли потому, что вновь почувствовала привычную качку и смогла перестать тревожиться за родных: она знала, что пока она рядом с ним, они в безопасности.

Все эти долгие дни, постепенно слившиеся в недели, а затем и в почти целый месяц, Калипсо вновь и вновь возвращалась мыслями к нему. Она вспоминала его угрозы, их разговоры, тот странный взгляд, которым он порой на неё смотрел.

Спурий не был благородным героем, чьё сердце тронула её красота и пытливый ум. Но, вопреки всему, ему удалось завладеть её вниманием. Быть может, дело было в страхе, незаметно переросшем в странную привязанность. А может, в безвыходности её положения, которое определило её судьбу. Так или иначе, все те дни, что они провели вдали друг от друга, она не могла наслаждаться жизнью в полной мере, как, возможно, и хотела бы.

И сейчас, когда он ушёл, хлопнув за собой дверью, Калипсо ощутила странную тревогу. В глубине души шевельнулся странный страх, что он совершит поступок, о котором потом будет жалеть. Спурий был импульсивным, и даже чересчур, по её мнению. Но за всё время, что они провели вместе после того случая, он ни разу к ней не притронулся. По неведомым ей причинам он держался сдержанно, и постепенно ей стало казаться, будто он начал считаться с её чувствами. Похищение в ту злополучную ночь, когда их обоих опоили маковым отваром, стало для неё настоящим испытанием.

И всё же было кое‑что, чего она никак не могла понять: зачем он повсюду таскает её за собой? Для чего она ему нужна, если не для утех? Очевидно, причина существовала. Но какая? Этот вопрос оставался для Калипсо большой загадкой.

Лишь спустя несколько мгновений, потраченных на то, чтобы угомонить разбушевавшееся сердце, Калипсо преодолела расстояние до ложа и упала на него. Обеими руками она обхватила покрывало, словно пытаясь согреть им не только свое тело, но и свою душу.

Она снова и снова вспоминала слова Спурия, и раны на его теле. Чаще всех в голове звучала его фраза: «В пираты не идут от хорошей жизни». Эти слова тронули её так же глубоко, как и его шрамы. Калипсо сама того не желая исполнилась к нему состраданием, вопреки всему, что он сделал.

Казалось бы, о каком сострадании может идти речь, если он сам не жалел её? И всё же ей становилось всё труднее его ненавидеть. Теперь, когда она начала догадываться, что истоки его злости кроются в прошлом, ненависть будто размывалась, уступая другим чувствам.

Она не знала, сколько пролежала так, уставившись в стену и думая о нём. Но когда он снова вернулся, она на мгновение закрыла глаза, притворяясь, будто спит.

Он опустился в кресло. Калипсо зашевелилась. Поняв, что он больше не злится, она приподнялась на ложе, спустила ноги на пол и подошла к столу. Молча взяла мазь, затем приблизилась к Спурию. Опустившись рядом с ним на корточки, осторожно окунула пальцы в мазь, и мягко коснулась его раны.

— Не стоило сейчас купаться, — произнесла она. Ему, безусловно, не нужны были её советы, но она посчитала нужным сказать это, прежде чем выпрямиться и отойти к ложу.

Стянув с ложа покрывало, Калипсо вернулась к Спурию и заботливо набросила ткань на его плечи. Такое простое проявление заботы было естественным для неё. Снова присев на корточки рядом с ним, она подняла взгляд и сказала:

— Позволь я продолжу.

Отредактировано Калипсо Ларции (05.02.2026 23:33)

Калипсо не придала особого значения словам пирата о том, что мазь сложно достать. Она и сама умела её готовить.

На острове Таврос, её родине, жила женщина, которая посвятила Калипсо в тайны целебных трав: рассказывала об их свойствах и показывала, как и в каких пропорциях их смешивать. Знания девушки нельзя было назвать обширными, но их вполне хватало, чтобы составить простейший лекарственный отвар.

Однажды у отца Калипсо начали болеть ноги, и она лично взялась за лечение, отослав служанок. В те часы, пока она натирала ему ноги мазью из душистых трав, они подолгу беседовали о жизни, о том, как устроен мир, и о скоротечности человеческого бытия.

В отличие от большинства эросианцев, отец Калипсо уверовал в единую Всесоздательницу. Хотя он признавал существование эросианских богов, далеко не всех из них почитал и не каждому приносил жертвы.

Слухи о том, что наместник Тавроса почитает иных богов, не раз доходили до императора, однако тот не придавал им особого значения. Император лично знал Эмира. Во время их встречи тот произвёл на владыку благостное впечатление.

И всё же злые языки не унимались. По городу ползли пересуды: кара, обрушившаяся на имперский остров, была неизбежна. Говорили, будто морские боги первыми ополчились на «безумного старика», осмелившегося пренебречь их культом. И вот, в наказание, они отправили к его берегам своего сына.

Однако ни сейчас, когда она обрабатывала раны Спурия, ни тогда, на острове, когда кинжал в её руках пронзил Десимуса и лишил его жизни, Калипсо не ощущала, будто имеет дело с полубогами. Напротив, в тусклом свете лампад её похититель выглядел совершенно человечным. В эти мгновения миф рассыпался: перед ней был просто мужчина, со всеми присущими человеку слабостями и несовершенствами.

Калипсо обрабатывала его раны осторожно, стараясь не причинить боли. Когда она наконец завершила всё и уже собралась подняться, он внезапно, с неожиданной для раненой ловкости, схватил её за запястье и притянул к себе, усадив на колени.

От резкого движения Калипсо вздрогнула, и сердце её бешено заколотилось в груди. Оказавшись в такой близости, она инстинктивно упёрлась ладонями в его грудь, пытаясь сохранить хоть малую дистанцию, которая давала ей ощущение безопасности. Дыхание участилось. Она замерла, смотря ему в лицо, не зная, чего ждать в следующую секунду.

— Рана свежа, — осторожно произнесла Калипсо. — Тебе стоит отдохнуть, и дать себе время, чтобы восстановить силы.

Она понимала, что если начнёт кричать на него и отбивать барабанный ритм ладонями на его груди, то лишь ещё больше его распалит. К тому же она отчётливо сознавала, что даже неглубокая рана способна причинить ему долгие страдания, если не отнестись к ней с должным вниманием.

Отредактировано Калипсо Ларции (07.02.2026 13:27)

Калипсо действительно признавала его власть над своей жизнью, но оставалась не готова к физической близости. Её покорность сводилась к тому, чтобы не давать ему повода причинять вред кому‑либо, а не к удовлетворению его низменных желаний. Даже теперь, оказавшись вновь в его власти, она не испытывала никакого влечения, а лишь естественный страх при мысли о том, что может последовать дальше, если он не обуздает свои порывы. Воспоминания о его грубости ещё жили в ней, и ей казалось, что он попросту не умеет удовлетворять свои желания иначе.

Калипсо думала: если сейчас позволить ему больше — пусть даже это невыносимо тяжело для её души, — он вновь надругается над ней. Возможно, на этот раз обойдётся без синяков, но она не сомневалась, что он по‑прежнему будет грубым, требовательным и жестоким.

Она не знала, умеет ли Спурий проявлять нежность в любовных делах, да и не задумывалась об этом. Сама мысль о том, что он снова завладеет ею, вселяла в неё подсознательный страх, побороть который сразу попросту не представлялось возможным.

Когда он прижал её к себе и его губы впились в её губы в требовательном поцелуе, Калипсо ответила неуверенно и робко. Но не для того, чтобы распалить его, а потому, что не видела иного выбора. Она отчётливо понимала, что если он вознамерится что‑то получить от неё, её крики и возражения едва ли его остановят. Напротив, лишь раззадорят ещё сильнее.

Как только подвернулся момент, Калипсо резко отвернулась и его губы, вместо того чтобы коснуться её губ, скользнули по шее. Дыхание сбивалось, глаза были крепко зажмурены: она изо всех сил пыталась справиться со страхом. Спурий не мог не почувствовать, как вся она сжалась в напряжённый комок. И всё же она не обрушила на него шквал обвинений и ударов, как могла бы, и как, без сомнения, поступили бы многие патрицианки.

— Я сделала это не ради благодарности, — произнесла Калипсо, вернув себе дар речи. — Не нужно. Я не могу. Не хочу. Не готова.

Калипсо была не просто не готова. Она совершенно не представляла, как снова возляжет с ним. Он внушал ей страх. Даже его поцелуи, требовательные и властные, безошибочно выдавали неистовую натуру. Ей казалось, что всякий раз, когда он захочет завладеть ею, она будет обречена на ужасные муки. Иного опыта у неё не было, и потому воображение рисовало лишь то, что уже довелось пережить.

— Верни меня обратно на Таврос, — повернув к нему голову, произнесла Калипсо, пристально заглянув в его глаза. — На свете наверняка есть женщина, которой будет в радость остаться с тобой, — добавила она. — К чему тебе такая слабая, как я?

Слово «слабая» она подобрала не случайно. Калипсо твёрдо верила, что всякий раз во время близости он будет проявлять жестокость. А значит, в конце концов её сердце не выдержит, и она погибнет.

Отредактировано Калипсо Ларции (08.02.2026 13:28)

Когда руки мужчины, лежавшие на талии, напряглись и сжали её тело в цепкой хватке, губы Калипсо дрогнули, а на лбу проступила морщинка. Ей было больно, но она не дёрнулась и не закричала, не стала взывать к его разуму; лишь сильнее инстинктивно вжала ладони в его грудь.
Она слишком поздно осознала, что не стоило сейчас заводить разговор о возвращении на Таврос. Но сердце, изнывающее по родным краям, и душа, истерзанная событиями до почти физической боли, неудержимо рвались обратно.

Эти месяцы тянулись словно годы. Калипсо не знала ни минуты покоя. Она изо всех сил старалась сохранять хладнокровие, боясь утратить рассудок под грузом пережитого. Однако каждый новый удар судьбы заставлял её вновь и вновь терять ту хрупкую нить, что ещё связывала её с этим миром.

Каждый раз, когда отчаяние подступало слишком близко, Калипсо мысленно возвращалась домой. Перед её внутренним взором возникали образы отца и сестры, девушек‑служанок, которых она давно считала не прислугой, а настоящими подругами.

Она вспоминала родной дом и берега Тавроса. Вспоминала как тихий прибой неспешно подталкивает белые барашки волн к песчаному берегу, как солнце золотит воду на закате, как пахнет солёная свежесть после дождя.

— Я просто хочу домой! — в отчаянии выкрикнула Калипсо, когда Спурий грубо оттолкнул её. Она рухнула на пол, прижимая к груди руку, и стиснула челюсти, пытаясь унять подступающую дрожь. Но слёзы уже предательски блестели на глазах.

Она пыталась остановить их, мысленно приказывала взять себя в руки. Но эмоции, долго сдерживаемые, теперь рвались наружу бурной волной, сметая все возведённые ею же мыслимые и немыслимые барьеры. Даже страх перед Спурием отступил, потеряв власть над ней.

Последняя плотина рухнула в тот миг, когда он произнёс те самые слова. В них прозвучала окончательность, безжалостная и незыблемая правда. Его правда. Он уже определил её судьбу.

— Нет! — крикнула Калипсо ему в спину, и голос её дрогнул. — Нет! Я не буду твоей! Не буду! Никогда не буду!

В этих словах звучало такое безысходное отчаяние, что Спурий мог бы подумать, что она на грани безумия. Калипсо, которая не так давно покорилась его воле, теперь раскрылась перед ним иной: неукротимой, пылающей, непокорной.

— Ты не можешь так поступить со мной! — закричала она.

Наверное, ей следовало умерить пыл, собраться, вновь надеть маску смирения, принять неизбежное. Хотя бы ради родных, чьё благополучие она столько времени ставила превыше всего. Но сейчас, вопреки привычной осторожности, Калипсо дала волю чувствам.
Поднявшись, она набросилась на него и начала колотить ладонями по груди.

— Зачем? Зачем?

Внутри неё бушевали противоречивые чувства. С одной стороны, Калипсо остро ощущала потребность вернуться на родину и вновь обрести свою жизнь. С другой, она совершенно не представляла, как именно этой жизнью распорядиться. Что ей делать? Облачиться в траурные одежды и молить Всесоздательницу простить ей грехи? Умолять богов, чтобы сокрыли её от чужих глаз?

От переизбытка чувств она начала обмякать в его объятьях.

Отредактировано Калипсо Ларции (09.02.2026 01:38)