Ночка выдалась не просто бурной, но и фееричной, и тяжелой. Едва ли, правда, Спурий будет помнить все ее детали, когда придет в сознание после той дикой пирушки, что они учинили посреди ночи. Удивительно, что матросы остались в стороне. Возможно, гневная пламенная тирада капитана, предшествующая бурному веселью, заварушка где-то посередине отвадили любопытствовать, что за веселье наверху, раз их не позвали. А может, все были просто слишком утомлены последним месяцем и просто зализывали свои раны после налета на дом иссинского вельможи. И, собственно, не видели причин праздновать возвращение островной ведьмы, что губит уже второго капитана.

В любом случае, отсутствие команды ничуть не смущало Спурия, наоборот, дало ему повод разгуляться, кутить, так сказать, на всю катушку. Пока ноги не откажут, пока рука не устанет поднимать чашку, а горло не откажется принимать вино.

Так и встретил Спурий рассвет, полностью исполнив свое желание. Ноги давно отказали, сил подняться с просмоленной палубы просто не было. Сознание затормозилось настолько, что едва ли капитан вполне осознавал, где он и кто вокруг. Рубашка сплошь была покрыта яркими пятнами цвета бургунди. Волосы склочены, губы пересохли от недостатка влаги. Бандана, повязанная на лоб широкой полоской, давно сползла вниз и стала потрепанным шейным платком.

Жар распирал его изнутри, но то был не жар после веселья или алкоголя, а самая натуральная лихорадка. Испарина проступила на смуглой коже, тело трясло, а сам Спурий нес несусветный бред. Содержимое желудка несколько раз стремительным потоком вылилось за борт и ушло на дно.

Хорошо, что Джордано смекнул: даже с таким количеством выпитого Спурий не мог докатиться до подобного состояния. А значит, причина была в чем-то ином.

Состояние капитана ухудшалось на глазах. Периодами он проваливался в беспамятство, разговаривал с кем-то, но слов было невозможно разобрать. А когда замолкал, дыхание со свистом вырывалось из груди, скрипело, как старая посудина в шторм. Грудь тяжело вздымалась, замирала на несколько секунд, а после следовал тяжелый шумный выдох.

В таком состоянии магический помощник внес Спурия в его каюту.

Дверь распахнулась довольно шумно — удерживать на одном плече нестоящего человека и пытаться отпереть каюту было той еще задачкой. Пирата приходилось буквально волочить, потому как тот даже не осознавал необходимости идти. Едва дотащив Спурия до кровати, Джордано скинул его со своего плеча, и как мешок с зерном, тот глухо упал, даже не охнув. Моментально Спурий забылся глубоким, тяжелым сном.

Лихорадка заволокла разум, напрочь разорвав связь с реальностью. В таком забытьи Спурий даже не ощутил, как его переместили с палубы, уложили на кровать. Не ощутил он и трепетной заботы Калипсо.

Тело капитана то и дело пробивала крупная дрожь, кожа стала бледной и липкой. Только щёки пылали, как у грешника на исповеди. За закрытыми веками глазные яблоки, словно бешеные, метались из стороны в сторону. Губы шептали что-то неразборчивое, сбивчивое, пока наконец он не затих. Дыхание мужчины стало поверхностным, едва уловимым, а пульс — как веретено, надломанный и частый. Удивительно, до чего могло довести пренебрежение даже несерьёзной раной.

Когда его дыхание стало слишком слабым, утихала и дрожь. Хотя жар не спешил сдавать позиции так просто. Разум наконец вырвался из пут пустоты, густого марева забвения, и его заполнили необычайно яркие, но страшные сны, будто их нашёптывал кто-то извне. В них Спурий видел то, чего так отчаянно боялся.

С маленького кинжала алыми бусинами капала кровь, он медленно падал из бледной женской руки. Была видна лишь изящная кисть с предплечьем, но гадать не приходилось, кому она принадлежала. Калипсо наложила на себя руки. Каждый неспешный оборот ножа окроплял поверхность воды. Падение каждой капли звучало как гонг, отбивающий конец безбедной пиратской жизни. Клинок потонул. А море, впитавшее кровь, окрасилось в насыщенный красный цвет. Вода засияла, вспыхивая всё ярче с каждым ударом сердца. А после море забурлило, вспенилось, как во время шторма. Поднялись волны небывалой высоты, способные накрыть не только всю флотилию под предводительством «Гнева Прокула», но и целый остров. Корабли под натиском стихии сметало, как игрушечные; округа наполнилась оглушительным треском дерева, пронзительными, но при этом отдалёнными воплями команды, словно Спурий наблюдал за всем этим издалека. Вода темнела с каждым поглощённым кораблём. И наконец непроглядно-чёрная кара стихии достигла и самого капитана. Он не пытался бежать, он чувствовал неотвратимость: куда бы он ни делся — волна настигнет его. Спурий прикрыл глаза, он просто принял эту неизбежность, несмотря на страх, холодом разливавшийся по телу. Волна накрыла его с головой, поглотила в своё леденящее естество. Пират не тонул, не задыхался, он просто перестал дышать, просто растворился в этом наказании. Сколько это длилось, сказать было невозможно. Но когда Спурий открыл глаза — перед ним предстала ужасная картина.

На тёмных спокойных водах стояли его корабли, но теперь они выглядели так, будто прошли не одну бурю и не один пожар. Все корабли были чёрные, покорёженные и больше напоминали скелеты морских чудовищ, застывшие в вечном разрушении. От чёрных парусов летели серые хлопья, оседая на прогнившей палубе. Люди напоминали обугленные скелеты, распадающиеся от каждого движения, но никак не способные развеяться в пепел. Это навевало первородный кошмар, от которого нельзя было опомниться.

Перед капитаном возникла водная гладь, отразившая его собственный облик. Бледное лицо, как иссохшая глина, покрытая тёмными линиями и червоточинами. Волосы липкими патлами развивались неестественно, медленно, словно вечно охваченные водой. От его бывалой красоты не осталось и следа. Со всего тела, как и с кораблей, как и с остальных разбойников, сыпались серые струпья. Спурий замер, он смотрел на себя глазами, чёрными как патока, не веря увиденному. Он поднял руку и коснулся собственного лица. Кожа была холодной, твёрдой, неживой. И теперь, наконец поверив в реальность происходящего, капитан закричал.

В реальности всё обстояло совсем иначе. Несколько часов тихого забытья со слабым дыханием и веретенообразным пульсом внезапно сменились лихорадочным припадком. Мужчина метался по постели, стонал и сбивчиво дышал. С его губ раз за разом хрипло слетало одно слово — «Проклятие».
Его пальцы то и дело сжимали простынь, сминая её так, что ткань трещала по швам. Спурий хмурился, скалился, кривился, будто ему было больно.
— Девка сдохла… Сдохла… теперь мы прокляты… навечно. Проклятие… вечное.

Что происходило за гранью бредового сна, оставалось для Спурия неуловимым, сокрытым. Возможно, он пришёл бы в крайний ужас, когда очнётся. Ведь беспомощность его состояния могла стать поводом для многих неприятных событий. Наверняка нашлись бы желающие поднять бунт, чтобы сместить нового капитана, который, по мнению многих, последние два месяца принимал слишком много странных решений. Ведь никто из команды не подозревал, что всё это было продиктовано лишь попыткой уберечь себя и их от проклятия.

Спурий уже не метался, он затаился, затих. Что можно было счесть плохим знаком на фоне его прерывистого дыхания. Жар не желал отступать сам по себе. Крепко держал его в своих пылких объятиях, медленно выжигал жизнь из тела. Бред и шёпот о проклятии сменились тихим поскуливанием, как у подбитой собаки. Он иногда хмурился, нервно скрипел зубами и сжимал в руках простынь. Он честно пытался бороться с охватившим его недугом, хоть и не осознанно, пытался вырваться из видения о проклятии.

Когда Калипсо попыталась напоить его — сразу это не вышло. Снадобье лишь стекало по едва раскрытым губам, но какие-то капли попали в горло, и мужчина закашлялся. Его веки дрогнули, и Спурий медленно поднял их. Его глаза, почти не видя, уставились на девушку. Её силуэт, охваченный золотистым полуденным солнцем, плыл в глазах капитана, черты лица расплывались. И Спурий видел лишь нежный женский образ с локонами, сотканными из чистого света. Ангел, не иначе. В его воспалённом разуме промелькнула безумная мысль, но вполне логичная для него сейчас: прошли века его мучения, и он искупил свой грех, и теперь ангел пришёл к нему, чтобы напоить зельем забвения. Избавление! Слабой рукой он подтолкнул чашу к своим губам и с жадностью осушил её. Он хотел жить, хотел, но не так. Не зная покоя, не зная счастья, не зная тепла солнца и не слыша шёпота воды. Потому он с таким рвением принял то, что считал ядом.

Услышав слова о проклятии, морской разбойник вздрогнул, отстранился от плошки, облизывая пересохшие губы.

— Проклятие… — слабо прошептал мужчина. — Она стала моим проклятием. Она прокляла меня.

Он шептал не громче ветра, его голос дрожал, а слова свистели. Но стоило ему закончить фразу, как веки сомкнулись, и Спурий забылся глубоким сном на несколько долгих часов. Слишком долгих для ожидающих его пробуждение.

Солнце уже лениво ползло к горизонту. С глубоким надрывным вздохом капитан очнулся, будто вынырнул из-под толщи воды. И первое, что он увидел: выразительные голубые глаза, не со страхом, а с сострадательной тревогой взирающие на него. Такие выразительные и красивые, что он потонул в них в это мгновение. Видимо, горячка не отпустила его до конца. Ведь он как заворожённый смотрел на Калипсо. Он чувствовал её холодную руку на своей голове — нежную и лёгкую, но не спешил скинуть её, как мог бы поступить в здравом уме. Калипсо была необычайно прекрасна, что невольно можно было счесть её за ангела. Её выразительные очи напоминали первый луч солнца, и первую грозу, и небесную зарю.

— Ты… словно ангел, — тихо произнёс он, по всей видимости до конца не осознавая своих слов. Или то, что всё это реальность. Но в его сознании чётко отпечатался момент, как он открыл глаза и встретился с необычайно прекрасным взглядом. Слабая улыбка украсила губы мужчины, когда он вновь проваливался в пустоту. Неосознанно он нашёл руку Калипсо, лежавшую на постели, и сжал её крепко, но трепетно.

«Я научусь тебя любить. Мне без тебя не жить» — проскользнуло в его голове словно чужим голосом странное осознание.

Я помню, как открыл глаза
И встретил в них тебя
Как первый луч, как тихий звон
Как первая гроза
Ты словно в небесах заря
Ты — полная луна
Я помню лишь твои глаза
А дальше пустота.
(Polnalyubvi — Твои глаза)

— По-моему, уже слишком поздно… чтобы считать меня человеком в принципе, — хрипло прошептал он, когда море окрасилось в ярко-оранжевый от последнего луча солнца.

Проваливаясь в очередной раз в сон, Спурий услышал трепетные слова Калипсо, но не смог ответить на них сразу. Зато они глубоко осели в его сердце, бередя сложными вопросами. Жар постепенно отступал, и на смену бреду приходили мысли здравые, но тревожащие. С чего бы девушка, ненавидящая его, так трепетно ухаживает за ним, переживает и, кажется, не отходит от постели, когда могла бы преспокойно закончить его муки? Спурий приоткрыл глаза и стал внимательно всматриваться в лицо девицы, искажённое состраданием. Чего она переживает? Неужели боится остаться без покровителя на корабле? Это многое бы объяснило со стороны логики. Патриции были хитры и изворотливы, порой даже не меньше, чем бандиты. Но почему-то ему не хотелось так думать. Внутри что-то сместилось, и Спурий верил в искренность этого беспокойства. В искренности этой девицы не приходилось сомневаться — она слишком часто действовала на поводу у эмоций. Спурий слабо улыбнулся, почти насмешливо. Дурная. Переживает о своём мучителе. Но от этого становилось тепло на душе, совсем как от того робкого поцелуя. Это всё ещё незнакомое ощущение разливалось по телу, тревожа своей неизведанностью.

Спурий поморщился, как от горькой настойки. Чего это он вообще разнежился?! Что эта девка с ним творит?! Он немного отодвинулся и отвернулся от неё. Она хочет, чтобы пират стал хорошим человеком. Что за вздорные мысли в голове у этой бабы?! И не менее вздорные мысли в его собственной. Какая-то часть, совсем небольшая, хотела оправдать эти ожидания, надеясь после получить искреннюю награду. Спурий прикрыл глаза, вспоминая свои бредовые видения. Страшные, тяжёлые, мрачные. И то… как ангел принёс избавление. Не было сомнений в том, кто был этим белокурым ангелом. Прекрасным и чистым.

Пират не мог перестать задаваться вопросом: зачем это девушке? Это тревожило всё сильнее, ядовитым червём въедаясь под кожу. Ему не была известна доброта, бескорыстие и самоотдача; в его мире все искали выгоду друг в друге и только при неоспоримом выигрыше были готовы прийти на помощь.

Но с ней всё было не так. Спурий тяжело вздохнул.

— Сколько времени прошло? — спросил он, наблюдая, как последний луч ползёт по деревянной стене. — Ты хоть ела сегодня? Где этот бесполезный попугай?

Калипсо буквально окружила его вниманием, заставляя капитана всё больше теряться в собственных чувствах. С одной стороны, её прикосновения, забота были крайне приятны, с другой — пугали как зверя, которого не раз били и теперь он боится рук. Хотелось «укусить» эту руку. Защититься как-то от её доброты, которую он не мог объяснить. Обычно молосовы девицы были учтивы, когда хотели выудить побольше звонких монет за ночь. А ей это было ни к чему…

Едва ему стоило заговорить о еде, Калипсо вскочила с кровати, переполошилась, засуетилась. Её забота была почти трогательной, но пират быстро уловил то, что она не ответила на его вопрос. Ведь изнеможение уже явно читалось в её образе, даже излишняя суетливость говорила о нервном перенапряжении. Не то чтобы Спурий был особым знатоком женской психологии, но прекрасно знал, как ведут себя переутомлённые люди в период стресса. Пират сел на кровати, сверля тяжёлым взглядом девушку. Тыльной стороной ладони он выбил из рук Калипсо ягоду.

— Я спросил, ела ли ты? — его голос прозвучал гулко, как лязг стали. — Не обижал ли кто тебя, пока я спал, и всё ли было тихо?

Следующая фраза была добавлена уже мягче — за его тяжёлым тоном даже можно было уловить толику волнения.

— И не нужно воды. Я сам схожу. Тебе не стоит лишний раз выходить на палубу без моего сопровождения.

Может, это и было суровым напоминанием о положении Калипсо, но Спурий просто боялся, что команда ослушается его приказа о неприкосновенности девушки. Один раз уже это случилось. Второго… пожалуй, он сам бы не выдержал. Сейчас, после того кошмарного видения, Спурий чётко осознал, как давит на него то чертово предсказание. Словно он борется с ветром, пытаясь его оседлать, не имея никаких предрасположенностей к этой стихии. Он попытался встать, но резкая боль в боку заставила его осесть обратно. Видимо, рана загноилась — неудивительно, что его так свалило на рассвете. Хотя поначалу он думал, что его развезло от алкоголя. Спурий скривился и тихо зашипел: боль была терпимой, но крайне неприятной.

— Дьявол. Всё равно схожу, — его взгляд, уверенный и дерзкий, устремился к девушке. — Команда должна меня видеть. Только…

Его лицо внезапно смягчилось. Но пират всё никак не мог произнести дальнейших слов. Было тяжело признать свою беспомощность в этом вопросе. Но ещё тяжелее было сменить повязки с такой отдачей.

— Помоги мне обработать рану… Пожалуйста.

Просить о помощи, да ещё эту девушку, было вздором, но это было продиктовано необходимостью. По крайней мере, Спурий убеждал себя в этом. Его голос звучал тихо, чтобы скрыть неловкую робость перед признанием своего фиаско.

Спурий всё ещё был раздражён своей беспомощностью и прежде всего необходимостью признания поражения. Потому он старался не смотреть в сторону Калипсо, сидел, словно громом поражённый и хлебнувший скисшего пива одновременно. Одной рукой он рванул с себя тунику, чтобы открыть доступ к гноящейся ране. Рана, которую Калипсо так старательно обрабатывала прошлой ночью, теперь выглядела чудовищно. Края её вспухли и покраснели, разошлись бугристым валиком, а из глубины, смешиваясь с сукровицей, сочилась густая жёлтая масса, липкая и пахнущая сладковатой гнилью. По одному только её виду становилось понятно, что немаловажной она была причиной его метаний.

Хоть прикосновения девушки и были легки, почти невесомы, но каждое её движение едкой пульсирующей болью разливалось по телу. Спурий сильнее отвернул от неё лицо и поморщился, стараясь не зашипеть от боли. Он не хотел упасть в её глазах. Почему? Да потому что он чёрствый жестокий пират, конечно же! Когда Калипсо заботливо подула на горящую от боли кожу, ссылаясь на то, что так делала её мать, Спурий раздражённо цыкнул. Матери. Его собственную он предпочитал вспоминать как можно реже. Ведь именно она была первым человеком, который познакомил его с суровыми правилами выживания. Хотя в природе на плечи женской особи возлагалась совсем другая роль. Даже глупые звери и те оберегали своих детёнышей. Его же мать больше интересовали деньги и утехи. Удивительно, что ей хватило сострадания хотя бы поставить сына на ноги. Впрочем, в большей степени стоило благодарить сердобольных «подруг», которым нравилось играться с малышом в матери. Но… это была другая история.

Несмотря на то, что от каждого прикосновения по телу простреливало острое чувство, Спурий лишь иногда вздрагивал, стискивая зубы до скрипа. Будет очередной бугристый шрам. Но с их количеством как будто бы становилось безразлично: одним больше, одним меньше. Покрой они даже его лицо. Что с того? Так он бы больше соответствовал образу грязного мерзкого пирата, а любовь девиц всегда можно было купить за звонкую монету, коих у пирата было достаточно.

— Говорил о проклятии, — на этих словах морской разбойник замер, окаменел и даже перестал дышать. Интересно, как много он мог выдать, пока спал? Но, кажется, Калипсо не особо придала значения его словам в бреду, ведь не расспрашивала о сути проклятия и не билась в истерике, что умрёт, дабы наказать мерзкого пирата. Не хотелось давать ей в руки ещё одно оружие против него. И без того раз за разом она доводила его до беспомощного исступления, как ребёнка.

— Ты переживаешь обо мне или лишь делаешь вид? — немного криво усмехнувшись, спросил пират.

Чего это она так старательно уговаривала его поесть и не идти на палубу к команде? А может, руки не поднялись зарезать его, пока он провалялся в забытьи, зато решила отравить?

— Али может, отравила еду? — Спурий хмыкнул. Всё же с прошлой ночи девушка была слишком… тихой и, с допущением сказать, покорной, что не могло не вызывать опасений в душе того, кто привык видеть всё через пелену человеческой алчности.

— Думаешь, я совсем дурак и куплюсь на твою заботу? — а на деле ему так хотелось, он чувствовал, как тяжело пульсирует сердце при этих словах, будто оно хотело верить в это чистое тепло. — Куплюсь на твой нежный и кроткий взгляд?

В его голосе не было обыденного гнева, той страшной бури, с которой он обычно реагировал на неё. Сейчас в нём так и читалась усталость. Возможно, сказывалась слабость его тела, а может, и усталость после тяжёлого сна. Хоть видение и было наслано бредом (бредом ли!), он слишком ярко помнил каждую деталь, будто видел всё это воочию. Помнил и то, что было потом, ту мысль, перед тем как яркие картинки оставили его.

«Я научусь тебя любить. Мне без тебя не жить» — фраза будто была выжжена на корочке его воспалённого черепа. Но сейчас, в здравом уме, он яростно хотел её стереть.

Убить. Не каждый способен убить. Эта фраза, как иголки под кожей, взбудоражила Спурия. Он даже вздрогнул — или, точнее, подпрыгнул. Резко обернулся к Калипсо, игнорируя клокочущую боль в боку, схватил девушку за подбородок, чтобы видеть её «невинные» глаза. Она с такой лёгкостью рассуждала о непорочности, как будто её руки не были запачканы кровью. Такое никогда не смыть. Никогда. Спурий это знал и прекрасно помнил день, когда его клинок впервые насмерть поразил человека. А дальше… дальше лица размывались, оседали в памяти лишь невнятными масками, что будут мучать его после смерти. Если уж таковая ему будет суждена.

Пальцы без толики сочувствия сжимали нежное девичье лицо. Взгляд, как хищный коршун, впивался в нежную лебёдушку. Очи сверкали гневом.

— Не каждый? — его ярость почти шипела, плевалась ядом. Капитан слишком ценил человека, который дал ему возможность выжить. Пусть всё было и не так однозначно, но он был благодарен за каждый свой более радужный рассвет, чем в забытом порту.

— Не понимала?! Не смеши меня! Ты не столь наивна, чтобы не знать, что острым клинком можно лишить человека жизни. И уже не столь невинна… Его кровь навсегда осталась на твоих руках. Навсегда, понимаешь?

Он смотрел на её испуганное лицо, в её глазах застыли слёзы. Она была в ужасе от этих слов, что неудивительно. Калипсо была другой. Немудрено, если кошмары о том моменте до сих пор мучают её в мельчайших подробностях. Так обычно бывает, когда в душу пробираются первые капельки тьмы, постепенно отравляющие свет.

— Черт! — яростно выдохнул пират. В сердце что-то защемило от этого взгляда, да так, что он невольно ругал себя за свою резкость. Его хватка ослабла, буря в глазах утихла, давая место состраданию и боли. Спурий прикрыл глаза, чтобы не выдать этих чувств. Он сам отодвинулся от Калипсо, сам отсел чуть дальше. Он медленно дышал, будто боролся с чем-то внутри себя.

— Впрочем, я слишком охотно верю, что сделала ты это не специально. Ты слишком изнежена, чтобы нанести вред даже тому, кто заставляет тебя страдать. Только… — Спурий запнулся, ему было откровенно тяжело признавать это. — Я простил тебя за это, обещал себе не вспоминать об этом, закрыл глаза команде на причину смерти их капитана. Хоть человек, которому я обязан всем, в том числе и жизнью, человек, который был мне как родной отец — впрочем, оного я и не знаю, — теперь мёртв. И кровь его на твоих руках. А твой жив, здоров и находится на одном из моих кораблей, пришвартованных в безопасном месте. Через несколько дней мы будем там.

В очередной раз шумно выдыхая, Спурий откинулся на кровать. Долгие разговоры утомили его, вновь вымотали не только тело, но и душу. Напомнили о болезненных ранах, что гноились не хуже той, что на боку.

— Боги всемогущие, как было бы проще, не будь этого похода на остров, — невольно выдал он. — Чёртов Десимус и его неугомонное желание славы. Говорила же гадалка треклятая…

Отредактировано Спурий (02.03.2026 01:10)

Спурий прикрыл лицо предплечьем, стараясь оградиться от дальнейших разговоров. Ему казалось, что перспектива скорого воссоединения с отцом её утихомирит, и девушка будет тешить себя мечтами молча. Но нет. Её нельзя было прогнозировать. Наивно было со стороны пирата чего-то ждать. Когда её пальцы впились в его руку, когда с губ слетели слова с неприкрытой тревогой, Спурий готов был застонать от изнеможения. Зато она наконец вспомнила о том, что такие, как он, могут быть безжалостными. Это его повеселило, что он не смог сдержать усмешки, что лишь лёгкой тенью тронула его губы.

Это было благодатной почвой, чтобы вновь поиздеваться над дурной девчонкой, вновь напомнить об их условиях игры. Но… что-то претило ему в этой мысли. То ли перспектива новой истерики, то ли эта игра в подчинение просто надоела. Он немного сдвинул руку в сторону и посмотрел на Калипсо одним глазом. Калипсо была встревожена, напугана, дрожали не только пальцы, что впивались в руку пирата, но и вся она. Неужели судьба родителя так тревожила её? Даже больше, чем её собственная. Очередной непонятный капитану сентимент. Ну что за девчонка и как с нею поладить, чтобы жизнь не превращалась в каждодневное испытание? Спурий болезненно хмыкнул и убрал руку от лица. Мужчина не спешил отвечать, лишь долго и внимательно смотрел на девушку перед ним, размышляя, как ему ответить.

— Он был в порядке, когда я покидал гавань. И будет в порядке, если… — тихо и медленно говорил Спурий, на «будет» он сделал особое ударение, — возраст не возьмёт своё. За это я не могу ручаться, всё-таки. Но он отчаянно желал поскорее увидеть дочь. До Иссина было слишком далеко и опасно, пришлось оставить его на половине пути с доверенным человеком.

Он вновь прикрыл глаза, чтобы не видеть этот дрожащий на ветру осиновый лист.

— Прекрати это спрашивать каждый раз, — он скорчил недовольную гримасу. — Мне нет дела до твоего старика, если тебя это так тревожит.

Её истерики больше изводили, чем приносили плоды. Быть может, заверив её в безопасности родителя, капитан добьётся хоть немного послушания и хоть немного благосклонности. Хотя зачем ему было последнее? Неужели в глубине души он хотел ощущать от неё хотя бы часть того тепла, что она дарила близким? От таких мыслей капитан просто терялся, ведь всё это казалось ему чуждым, даже несколько противоестественным его натуре — холодного и жестокого пирата. Морские разбойники обыденно просто брали то, что хотели, и ничего не отдавали взамен. А это… будто бы требовало жертв.

Оставалось надеяться, что тема исчерпала себя, и Калипсо наконец угомонится. Хорошо, что удалось избежать истерики. Каждый разговор с ней был всё равно что проходить рифы в кромешной темноте. Неужели со всеми бабами было так? Неверное движение — и всё, кораблекрушение. Спурий медленно выдохнул, радуясь, что удалось избежать очередной катастрофы.

Только Калипсо даже тут смогла выбить почву из-под его ног. Когда нежные женские руки коснулись его щетинистых щёк, пират резко распахнул глаза. Он даже поначалу не понял, чего она добивается. А когда поцелуй обжёг губы своей внезапностью, Спурий окончательно потерялся. Ему было тяжело понять, что это было благодарностью. Как и вообще сложно постичь логику этой вздорной девушки. Ему оставалось лишь округлившимися от удивления глазами наблюдать, как беспечно теперь Калипсо лепечет о фруктах. Дурная, да и только. Как её вообще можно было понять? Машинально капитан принял из её рук кусочек манго, продолжая таращиться на неё как на сумасшедшую. Он даже не заметил, как съел дольку фрукта, что показался ему довольно пресным после её губ.

Приподнявшись на локтях, Спурий всё продолжал внимательно смотреть на неё.

— Зачем? — его голос дрогнул от непонимания. — Зачем ты вообще заботишься обо мне?

По началу он хотел спросить, зачем она поцеловала его. Но вырвался куда более трепещущий вопрос, который мучал его гораздо больше. В понимании капитана девушка должна была непрестанно ненавидеть его, ведь было за что. И даже если временами Спурий пытался смягчить их быт, причин для такого её поведения он не видел.

— Ты, верно, заблуждаешься из-за той мягкости, что я проявляю к тебе. Но я всё тот же монстр, что разрушил твою жизнь. Ты скучаешь по дому, который, должно быть, уже никогда не будет твоим пристанищем. Не обманывай себя. Я держу тебя подле лишь из соображений своей выгоды. Не тешься иными надеждами. Мне просто надоели твои истерики. Это перестало быть забавным.

Спурий лукавил. Он всё больше хотел видеть её благосклонность. Но не осознавал этого, списывая всё на нетерпимость к её бурным эмоциям. Ведь её страхи тревожили его душу, а улыбка и тепло, наоборот, согревали, но пугали…