По прибытии обратно в резиденцию супруги фон Эйнберг решили не ужинать, а сразу же отправились в покои, которые делили на двоих. Разоблачившись от платья не без помощи служанок, герцогиня, которая по‑прежнему выглядела бледной — как чистое полотно или одна из алебастровых статуй, что украшали дворцовый сад, — после освобождения от вечернего туалета сразу же легла в кровать.

Она чувствовала себя так, словно из неё вытянули большую часть сил. И даже её дыхание замедлилось, как если бы она, натанцевавшись в муслиновом платье в зимнюю пору, подцепила болезнь лёгких, что было частым явлением в гельмутовскую эпоху и в один год унесло жизни нескольких не особо крепких здоровьем дебютанток.

К счастью, здоровьем герцогиня была крепка, хотя с виду — по её хрупкому стану, тонким запястьям и меланхолическому взгляду из‑под полуприкрытых ресниц — едва ли можно было об этом догадаться. Она никогда не теряла сознание и никогда не болела так сильно, чтобы доктора начали всерьёз беспокоиться за её жизнь. И дело было отнюдь не в хорошем здоровье.

Герцогиня была настоящей волшебницей — не тёмной ведьмой, высасывающей из других жизнь, чтобы поддержать собственные силы, а светлым созданием, способным излечивать не только своё тело, но и чужие недуги. И хотя она была слишком молода, чтобы творить настоящие чудеса, кое‑что она умела и сейчас. Правда, это требовало от неё огромных ресурсов, потому‑то она теперь и изнемогала. Влив в тело вдовствующей королевы целебные силы магии жизни, Клементина сама ослабела и стала похожа на чахлый призрак.

Однако даже теперь, ворочаясь в кровати, она ничуть не жалела о сделанном, поскольку в тот момент, когда её рука коснулась руки Дагмар, ею двигало чувство сострадания. Она видела мёртвого короля Вольфганга так же ясно, как видела окружающих, и этот яркий образ, сотканный из призрачных нитей, по‑прежнему преследовал её.

Клементина была тонко чувствующей натурой и многое принимала довольно близко к сердцу. А сердце у неё было мягким, как патока, и восприимчивым к чужой боли. Отчасти это было чертой её собственного характера, отчасти проявлением способностей, ведь магия жизни струилась по её жилам, требуя проявлять больше сострадания к окружающим.

Ворочаясь в кровати, Клементина проснулась уже спустя час после того как легла. Лоб её был влажным от пота, как и горловина сорочки, в которой она спала. И дело было отнюдь не в июльской жаре, покуда на улицах Турма день ото дня шел дождь.

Очнувшись, она посмотрела на спящего рядом мужа, осторожно выпорхнула из кровати и, подхватив свечу, тихонько зажгла её, присев перед небольшим столом, за которым обычно приводила себя в порядок. Волосы Клементины, обычно уложенные в причёску, теперь рассыпались по плечам и спине бурной копной. Она поставила зажжённую свечу в сторону и, сложив руки перед собой, начала читать молитву.

Клементина молилась и за свою собственную семью, и за династию Янгов, хотя их семья претерпела немало испытаний из‑за них. А дочитав, открыла верхний ящичек и достала шкатулку, из которой извлекла маленькую веточку вербены. Она согнула вербену в круг и начала оплетать её красными нитями, создавая ловца снов. Хотя со стороны могло показаться, что в ночи герцогиня ворожит, нашептывая что-то себе под нос.