По прибытии обратно в резиденцию супруги фон Эйнберг решили не ужинать, а сразу же отправились в покои, которые делили на двоих. Разоблачившись от платья не без помощи служанок, герцогиня, которая по‑прежнему выглядела бледной — как чистое полотно или одна из алебастровых статуй, что украшали дворцовый сад, — после освобождения от вечернего туалета сразу же легла в кровать.

Она чувствовала себя так, словно из неё вытянули большую часть сил. И даже её дыхание замедлилось, как если бы она, натанцевавшись в муслиновом платье в зимнюю пору, подцепила болезнь лёгких, что было частым явлением в гельмутовскую эпоху и в один год унесло жизни нескольких не особо крепких здоровьем дебютанток.

К счастью, здоровьем герцогиня была крепка, хотя с виду — по её хрупкому стану, тонким запястьям и меланхолическому взгляду из‑под полуприкрытых ресниц — едва ли можно было об этом догадаться. Она никогда не теряла сознание и никогда не болела так сильно, чтобы доктора начали всерьёз беспокоиться за её жизнь. И дело было отнюдь не в хорошем здоровье.

Герцогиня была настоящей волшебницей — не тёмной ведьмой, высасывающей из других жизнь, чтобы поддержать собственные силы, а светлым созданием, способным излечивать не только своё тело, но и чужие недуги. И хотя она была слишком молода, чтобы творить настоящие чудеса, кое‑что она умела и сейчас. Правда, это требовало от неё огромных ресурсов, потому‑то она теперь и изнемогала. Влив в тело вдовствующей королевы целебные силы магии жизни, Клементина сама ослабела и стала похожа на чахлый призрак.

Однако даже теперь, ворочаясь в кровати, она ничуть не жалела о сделанном, поскольку в тот момент, когда её рука коснулась руки Дагмар, ею двигало чувство сострадания. Она видела мёртвого короля Вольфганга так же ясно, как видела окружающих, и этот яркий образ, сотканный из призрачных нитей, по‑прежнему преследовал её.

Клементина была тонко чувствующей натурой и многое принимала довольно близко к сердцу. А сердце у неё было мягким, как патока, и восприимчивым к чужой боли. Отчасти это было чертой её собственного характера, отчасти проявлением способностей, ведь магия жизни струилась по её жилам, требуя проявлять больше сострадания к окружающим.

Ворочаясь в кровати, Клементина проснулась уже спустя час после того как легла. Лоб её был влажным от пота, как и горловина сорочки, в которой она спала. И дело было отнюдь не в июльской жаре, покуда на улицах Турма день ото дня шел дождь.

Очнувшись, она посмотрела на спящего рядом мужа, осторожно выпорхнула из кровати и, подхватив свечу, тихонько зажгла её, присев перед небольшим столом, за которым обычно приводила себя в порядок. Волосы Клементины, обычно уложенные в причёску, теперь рассыпались по плечам и спине бурной копной. Она поставила зажжённую свечу в сторону и, сложив руки перед собой, начала читать молитву.

Клементина молилась и за свою собственную семью, и за династию Янгов, хотя их семья претерпела немало испытаний из‑за них. А дочитав, открыла верхний ящичек и достала шкатулку, из которой извлекла маленькую веточку вербены. Она согнула вербену в круг и начала оплетать её красными нитями, создавая ловца снов. Хотя со стороны могло показаться, что в ночи герцогиня ворожит, нашептывая что-то себе под нос.

Клементина, хоть и была далека от магического мира, всё же кое‑что умела. Быть может, она почти и не использовала свои силы, данные ей по праву рождения, но частенько могла обратиться к тем, что порождали множество суеверий. Так, например, будучи ещё совсем ребёнком, она научилась плести ловца снов.

Матушка говорила, что ловцы снов способны не просто хранить покой спящих, но и мешать тёмным тварям, таким как демоны Легафона, проникать в сны. И именно вера в то, что они способны помешать им проникнуть в головы людей, вселяла в герцогиню надежду.

Пусть Клементина и была глубоко верующей женщиной, суеверия не обошли её стороной. А после вечера, когда она своими глазами видела призрак мёртвого короля Штарграйдена, вера её усилилась в несколько раз.

Снова и снова, вспоминая прошедший вечер, герцогиня чувствовала тревогу. Её так и не покидало ощущение, будто за ней кто‑то наблюдает. Она готова была поклясться, что чувствует, как в этот мир просачивается нечто ужасное, и оно так и норовит прикоснуться к ней. Страх и не давал ей спокойно спать.

Пальцы Клементины подрагивали, когда она создавала круг для ловца снов и оплетала его красными нитями, создавая паутину причудливого узора. Она ещё помнила, как это делается, но тревога то и дело сбивала её со счёта, уводя мысли куда‑то в сторону.

На лбу Клементины выступила испарина от напряжения. В глазах появился блеск, похожий на лихорадочный. Внезапный голос мужа вывел её из мира страхов, вернув в реальный, где он, тёплый и любимый, ждал её в постели.

Она резко повернула голову в сторону их ложа, на мгновение замерев. Клементина не знала, что мог бы подумать Райнер по поводу её маленького рукоделия, которое всё‑таки являлось атрибутом языческой культуры и никак не подходило ни абсолютистам, ни эвелонистам. Однако она была слишком взволнована, чтобы так просто отказываться от этого важного занятия.

— Совсем не спится, милый, — стараясь улыбнуться, произнесла Клементина. — Не тревожься, должно быть, я просто устала за день. Всё пройдёт. Спи. Спи, Райнер.

Она опустила взгляд на ловец снов.

Клементина не услышала, как муж поднялся и подошёл к ней. То ли он двигался почти бесшумно, то ли она была слишком поглощена плетением, которое стремилась закончить как можно скорее. Она чувствовала, что стоит ей завершить работу и странное ощущение, преследовавшее её после ритуала в салоне вдовствующей королевы, наконец оставит в покое. Хотя полной уверенности в этом у неё не было.

Когда ладони Райнера легли ей на плечи, Клементина едва заметно вздрогнула от неожиданности. Сглотнув вязкую слюну, она подняла взгляд на мужа. В этот миг он не мог не заметить испарины на её лбу, у самых корней волос она блестела, словно от внезапного жара, будто её действительно одолевала горячка. В глазах Клементины мерцал странный лихорадочный блеск, в котором причудливо отражалось трепетное пламя свечей.

Отведя взгляд в сторону, Клементина на мгновение замерла, собираясь с мыслями. В руках она крепко сжимала ловец снов, который плела всё это время, цеплялась за него, точно за последнюю надежду. Опустив глаза на плетение, она наконец нашла в себе силы заговорить:

— Это ловец снов, Райнер, — произнесла Клементина и тут же ощутила, будто совершает какой‑то грех, создавая по сути языческий предмет, которым в древности отгоняли злые сны.

Она вновь посмотрела на Райнера, и теперь в её взгляде читалась явная мольба — она словно без слов умоляла его не осуждать её, ведь сама она была для себя куда более строгим судьёй, чем кто‑либо другой.

— В детстве, когда я не могла уснуть из‑за кошмаров, матушка вешала рядом с кроватью такой ловец, приговаривая, что он не позволит тёмным силам проникнуть в мои сны, — тихо поделилась Клементина и коснулась рукой его ладони, будто этим жестом хотела убедиться, что не спит, и это действительно он стоит рядом и слушает её.

Резко повернувшись в сторону, откуда ощущалось потустороннее присутствие, но ничего не увидев, она снова посмотрела на мужа.

— Мне не дает покое то, чему свидетелями мы стали, Райнер, — проговорила Клементина, чувствуя как все внутри у неё дрожит от первородного ужаса. — Нам не стоило этого делать. Не стоило будоражить силы, которые мы даже не понимаем. Это грех. Я… мне кажется, что я и сейчас…

Клементина так и не договорила слово: «чувствую его присутствие», поскольку боялась, что муж сочтет её безумной, а что мужья обычно делали с такими женами ей было хорошо известно.