— Всенепременно, — снова припав к руке супруги, с чувством произнес граф. — Я буду доказывать не словами, а поступками, голубушка моя.

Несмотря на бледность покровов, Томаш был довольно прыток в том, что касалось извинений перед нею. Он не мог позволить ей думать, будто его сердце очерствело или чувства угасли, напротив, именно из‑за глубины любви он так остро переживал свою ошибку.

Граф с удовольствием провёл бы в Турихе ещё несколько месяцев, покуда не возникало у него желания возвращаться в столицу и приступать к государевым делам. Но долг и война, затеянная королём, не позволяли ему усердствовать с отдыхом. Пока, на счастье, у него имелось надёжное оправдание своему отсутствию, но как же хотелось продлить минуты радости, проведённые не за письменным столом, а подле ненаглядной!

— Позвольте, моя дорогая, ваш муж не такой большой затейник по части придумок, но вы должны знать, что в его сердце есть место только для вас, — и снова поцелуй, но последний, прежде чем он выпрямился и громко позвал камердинера, который находился неподалёку.

Граф, может быть, и не был из тех безумных влюблённых, которые совершали столь же безумные поступки, но в годы его молодости — да и во многом сейчас — женщину можно было удивлять подарками, а чем дороже был подарок, тем больше она значила для мужчины.

Жалование Томаша, да и тот достаток, который приносила земля в Турихе, позволяли им не бедствовать. Они вполне могли хоть каждый день принимать гостей и давать еженедельно балы, но сам он предпочитал уединение и простоту: долгие прогулки верхом, вечера с книгой у камина да беседы с женой в тишине гостиной, где не звучали шумные тосты и светская болтовня.

Конечно, считаться с повинностью всякого аристократа — устраивать светские вечера — им тоже приходилось. Но сейчас, как уже было сказано, они могли оправдываться его дурным самочувствием.

Камердинер неслышно появился с коробочкой в руке — широкой, с бархатной отделкой. Очевидно, внутри лежало нечто драгоценное. Графу нравилось, когда его супруга блистала, и бриллианты, разумеется, лучше всего подходили, чтобы подчеркнуть её красоту и заставить улыбку засиять.

Подозвав камердинера жестом руки и лично взяв эту коробочку, Томаш открыл её, демонстрируя то, что было внутри. Сам он, конечно, не мог покинуть стены их резиденции из‑за плохого самочувствия, но верный слуга позаботился о том, чтобы намедни их посетил ювелир — и так ловко, что графиня о сем мероприятии не знала ни единым словом.

На солнце сверкнули бриллианты, а на губах Томаша появилась довольная улыбка. На бархатной подушечке лежало золотое ожерелье изумительной работы, украшенное не только бриллиантами, но и сапфирами глубокого василькового оттенка, которые так подходили к её глазам. Он невольно задержал дыхание, представляя, как эти камни заиграют на её шее.

— Примите сей дар как знак моей бесконечной любви к вам, — произнёс Томаш с лёгким поклоном. — И хотя эти камни, сколь бы драгоценны они ни были, не в силах передать и тени вашего совершенства, смею надеяться, что они, подобно далёким звёздам, лишь отразят истинный свет ваших глаз и явят миру благородство души, коей я восхищаюсь ежедневно. Ежечасно!