Жизнь обычного человека была полна трудностей, но Гай Октавиан находил её удивительно приятной. Прежде ему казалось, что вампиризм дарует более острые ощущения, однако теперь он ценил именно тишину — ту, что царила вокруг, лишённая избыточных звуков, цветов и красок. Всё было настоящим и, как ни странно, по‑настоящему живым.

Вспоминая прошлое, Гай Октавиан сравнивал вампиризм с наркотическим опьянением. Когда ты силён, жажда власти и силы становится неутолимой: ты уже не в силах сказать себе «нет» и не готов слышать «нет» от других. Вампирское бытие вело по пути беспрестанного движения вперед, стирая привычные нормы морали в достижении целей.

Человеческое существование выглядело иначе. Оно отличалось сдержанностью и смирением: то, что вампир отверг бы с презрением, человек принимал с присущей ему покорностью. В этом контрасте Гай Октавиан, который теперь называл себя другим именем, видел не слабость, а особую, силу — силу принятия, а не покорения.

Познав эту силу, Гай Октавиан стремился открыть её тайну тем, кто пока ещё не осознал её. На его счету уже было несколько вампиров, которым он «подарил» человечность.

Кровь Гая Октавиана обрела особые свойства: любой вампир, решившийся вкусить её, в мгновение ока лишался клыков. Так, без всякой борьбы, он обращал слабость человеческого тела в силу, и использовал её, чтобы возвращать других к жизни.

Гай ощущал себя мессией нового времени, но пока не стремился распространять свои идеи за пределы маленького закрытого клуба по интересам. Он понимал этот мир лучше кого‑либо. Пусть в человеческом теле он пребывал недавно, но вампиром был уже добрых три тысячи лет.

В этот день Гай Октавиан направлялся на встречу с молодой особой, проявившей интерес к его проповедям. Но прежде чем он добрался до места встречу, ему встретилась старая знакомая. Лишь когда она подняла глаза и взглянула на него после случайного столкновения, сердце Гая забилось чаще.

С одной стороны, можно было списать это на неожиданность: любой человек от внезапного толчка не в силах контролировать пугливое сердце. С другой, в этом испуге могло угадываться узнавание. В действительности же в нём слились и то, и другое.

Сложно забыть женщину, которую не раз использовали для достижения собственных целей, в том числе как шпиона. Однако Гай Октавиан не мог позволить себе выдать истинные чувства. Он понимал, что если она догадается, кто он на самом деле, то попытается помешать его нынешним планам. Всему своё время, и этот момент ещё не настал.

— Простите, мисс, — произнёс он, придержав её за плечи. Он делал вид, будто опасается, что она может упасть, хотя прекрасно знал, что ей хватит ловкости приземлиться на ноги, как кошке, даже если она решит спрыгнуть со второго этажа здания, возле которого они стояли. Просто так поступил бы любой человек.

— Наверное, я засмотрелся по сторонам, — добавил он и постарался улыбнуться.

Глаза Гая Октавиана — пронзительно‑голубые — были его фамильной чертой. Такие глаза встречались редко: они принадлежали истинному эросианцу. За годы эволюции люди, жившие в Лаире, изменились. А в прошлом каждый второй эросианский легионер мог похвастаться таким пронзительным взглядом. Недаром о них говорили: «У смерти голубые глаза». Именно эти глаза видели в последние мгновения их враги.

Заметив краем глаза телефон, он подошел к нему, опустился на корточки, поднял и, вынув из кармана платок, учтиво протёр его. Затем протянул телефон девушке.

— Вы обронили, — произнёс он с улыбкой. — Кофе, боюсь, уже не спасти, но это меньшая из потерь, которая могла произойти сегодня.

Подпись автора

Анкета