Его выдернули из утра, которое обещало быть если не чудесным, то хотя бы приятным. И вышвырнули прямиком в промозглое дождливое утро глубокой осени. Не то чтобы Эйден забыл о своём дежурстве — просто надеялся, что никому не придёт в голову набедокурить в ночь Дня всех влюблённых настолько, что ему срочно придётся выезжать на работу. Хотя он точно не планировал такой бурной ночи, соглашаясь пойти на вечеринку.

Голова раскалывалась так, будто прошлой ночью он минимум десяток раз бился ею о стену. Всё же годы брали своё: нельзя было столько пить и остаться безнаказанным к утру. Анальгин действовал слишком медленно, словно просто отказывался работать. Сушняк донимал всю дорогу, пока такси мчалось до его квартиры. Но Эйден даже не стал подниматься переодеваться — времени не было, хорошо хоть душ успел принять утром. Он просто прыгнул в свою машину, где по привычке ещё с Дюссельбурга всегда лежал рабочий чемоданчик. На заднем сиденье валялся  приличного вида свитер, кинутый там на днях. Он был всяко лучше его измятой рубашки. Впрочем, свитер не сделал его вид менее помятым: то, что он слишком активно провёл праздник, было буквально написано на лице. А тёмные очки, которые могли бы скрыть синяки под глазами, в такой ливень смотрелись бы странно.

Через сорок минут Эйден стоял на краю парковой аллеи, вдыхая промозглый утренний воздух, и пытался привести мысли в порядок.

Парк за городом встретил тишиной. Мокрые ветви тянулись к небу, как руки утопленников. Полицейские курили в стороне, прячась под навесом, — их лица казались зеленоватыми в этом утреннем свете. Кто-то блевал в кусты. Кто-то просто стоял, уставившись в одну точку.

Молодой следователь, которого Эйден видел пару раз на прошлой неделе в бюро, стоял у входа и выглядел так, будто его вот-вот вырвет прямо на ботинки начальника.

— Доктор Смолл? — спросил он, и голос его дрогнул. — Вам туда. Я... я не пойду второй раз.

Эйден прошёл под оградительной лентой и замер.

Тело лежало в центре небольшой поляны под натянутым от дождя навесом. И это было не просто убийство. Это было произведение. Труп мужчины — лет тридцати, подтянутого, явно не бомжа — разложили с какой-то пугающей симметрией. Конечности раскинуты в стороны, образуя подобие звезды. В правой руке, раскрытой, лежало вынутое сердце, в левой — чёрный уголёк. Вокруг головы — круг из чёрных свечей, уже догоревших до основания. На волосах покоился венок из белых цветов. Грудь вскрыта, но не грубо, а почти хирургически — ровный разрез, будто автор знал анатомию не хуже самого Эйдена.

Рядом с телом лежали цветы. Белые лилии, аккуратно разложенные по контуру тела. Словно погребальный проводник для непорочной души в загробный мир.

На лице убитого застыло выражение... покоя? Эйден видел сотни трупов. Тысячи. Но такие лица бывают только у тех, кто умер во сне или под наркозом. Не от ножа в руках маньяка.

От этой картины действительно бросало в дрожь. Так что неудивительно, что менее привычных к виду расчленёнки вывернуло наизнанку.

Эйден надел перчатки, присел на корточки, рассматривая рану на груди.

— Ну, рассказывай, — тихо сказал он телу. — Что с тобой сделали?

И вдруг заметил то, от чего у самого перехватило дыхание.

На коже, чуть выше разреза, было что-то вырезано. Неглубоко, почти косметически. Символ. Круг с вписанным в него перевёрнутым треугольником и ещё какими-то мелкими знаками по краям.

Эйден моргнул, надеясь, что это игра света.

Символ не исчез.

— Чёрт, — выдохнул он. — Твою ж мать.

Судмедэксперт обернулся в поисках кого-то, кто мог бы ответить на его вопросы, но рядом сновали только криминалисты, потому он крикнул:
— А специалисты по магическим тварям и противодействию темным силам сегодня будут?