Очнувшись от кошмара ближе к полуночи, Его Величество резко сел в кровати, схватившись за грудь. Сердце под ладонью бешено отбивало ритм, похожий на звук древних барабанов, которые он слышал в молодые годы, когда бывал в Бердерре. В мгновение на него волной нахлынули воспоминания о жарких тропических лесах, проливных дождях и горьковатом запахе папоротников. Он точно, словно сквозь пелену прошлого, пробивался в настоящее и становился почти осязаемым.

Прикрыв глаза, чтобы унять бешеный стук сердца и справиться с шумом в ушах, он увидел перед внутренним взором яркие огненно‑красные вспышки. В воображении они обрели вид тропических цветов, свисающих с ветвей над изумрудной гладью озера, пронизанного золотыми бликами солнца, пробивающегося между широкими листьями.

Лишь спустя несколько томительных минут, когда сердце выровняло свой ритм, до слуха Гельмута II донёсся звук дождя, который барабанил по окну, расположенному прямо напротив широкого ложа, на котором он лежал.

Медленно, точно боясь яркого света, король открыл глаза и посмотрел вперёд. Перед его взором, отражаясь в бликах стекла, по окну стекали густые капли дождевой воды. Но, несмотря на это, воздух в покоях казался каким‑то спёртым, словно тропическая жара из воспоминаний и правда прокралась в реальность.

На душе появилось тягостное чувство. Оно прокралось под одежду, залезло под кожу, приникло к самому сердцу, оплетая его жёсткими стеблями сомнений, страхов, чувства безысходности и конечности собственного существа. И это чувство, к величайшему сожалению монарха, было ему слишком хорошо знакомо.

Сделав глубокий вдох, Гельмут II откинул тяжёлое одеяло в сторону, спустил ноги на прохладный пол и неторопливо поднялся, придерживаясь за колонну, удерживающую навес балдахина. Он — исполин, державший целую страну на своих плечах, — чувствовал себя глубоко разбитым, полным сомнений и противоречий, которые не давали уснуть ночами. Верша судьбы людей днём, король становился жертвой собственных демонов ночью. И эти демоны были куда страшнее, чем люди, которые пытали предателей в застенках тайной канцелярии Турма.

Подойдя к столу, Гельмут II лихо наполнил бокал алой жидкостью из стоявшего рядом закрытого кувшина и смочил ею горло, давая и своему телу, и своим мыслям проясниться. Долгое время он испытывал себя жаждой, словно хотел проверить, как быстро иссохнет его тело, когда придёт день и час уйти в забвение. Но вскоре сдавался нечеловеческому голоду.

Уперевшись обеими руками в стол, он снова поднял взгляд и увидел сквозь струи дождя расплывчатый силуэт старой часовни. Долгие годы эта часовня служила монаршей династии Янгов добрым прикрытием, ведь никто из них не мог ступить на святую землю, не рискуя превратиться в пепел.

Хотя чем чаще мысли Гельмута II возвращались к старой клятве, данной им при восшествии на престол, тем меньше казалась такая судьба ему ужасной. Гроб, наполненный солью, и тихое одиночество склепа, где лежали все короли прошлых эпох, последовавшие традиции, пугали его гораздо сильнее.

Немного подумав, король выпрямился, подошёл к стулу, на котором висел бархатный халат с вышивкой, и надел его, небрежно расправив полы. Тихо покинув свои покои, прихватив только зонт, он бесшумно ступил в полутёмный коридор. У дверей замерли фигуры гвардейцев в тёмно‑синих мундирах. При виде монарха они выпрямились и склонили головы, но ни один не осмелился нарушить тишину.

Гельмут II с мрачным лицом прошёл мимо них и вскоре вышел на улицу. Свежесть сада ударила в лицо. Влажный, насыщенный ароматами ночи воздух, в котором смешались запахи земли, поздних цветов и прелой листвы, избавил его от остатков сна. Раскрыв зонт, монарх двинулся в сторону часовни, надеясь там найти тишину, покой и, быть может, ответы на вопросы, которые не давали ему спокойно спать. Потому что только там он мог пытаться призвать Всесоздателей к ответу, хотя и знал, что едва ли кто‑то из них посчитает его достойным этого.

Трава под ногами была влажной и быстро намочила края халата, но сырость ночи не вызывала у короля дискомфорта. Напротив, прохладная влага словно отрезвляла, помогала сосредоточиться. Он шёл медленно, прислушиваясь к шороху капель, стекающих с зонта, к едва уловимому шелесту листьев над головой.

Уже подойдя к часовне, он заметил недалеко от неё мужской силуэт. На мгновение мысли пронзил страх и странная, можно сказать, ужасная догадка: «Пришёл мой час, и вот за мной пришли». Но, присмотревшись, Гельмут II понял, что стоявший в тенях молодой человек не был похож на того, кто мог бы прийти за тем, чтобы забрать его жизнь или возвестить о том, что пришло время уступить престол новому королю.

Гельмут II также бесшумно сократил расстояние и оказался почти вплотную к незнакомцу, который до этого момента не замечал, что больше не один. Он уставился на него тяжёлым взглядом пронзительных ярко‑голубых глаз, словно силясь понять, что привело того в ночи к дворцовой часовне.

И теперь, когда они оказались так близко, Гельмут II понял, что это был не просто случайный человек, а сын графа Теппельхофа и его несчастной Анналис, с которой ему пришлось расстаться в годы молодости, перед тем как на его чело водрузили тяжёлую корону. В этом юноше, которому не так давно он прикрепил орден за мужество и отвагу, король внезапно увидел себя.

— Виконт Теппельхоф? — спросил он, и в голосе его чувствовалось не удивление, а скорее озадаченность и усталость. — Не спится?

Отредактировано Гельмут II Янг (Вчера 23:19)

Подпись автора

Хронология

Некоторое время король просто стоял и смотрел на виконта, словно хотел взглядом проникнуть в его душу и узнать, что же он из себя представляет в самом деле.

Много подданных Его Величества, лобызая и преклоняя перед ним головы, держало за пазухой кинжалы наготове, и это обстоятельство сделало его подозрительным человеком, порой видевшим в людях больше червоточин, чем добродетелей.

Судьба его была незавидной, хотя многие посчитали бы иначе. Ведь с короной к нему пришла не только власть, но и сомнения: сомнения в себе, в окружающих, в том, что было прежде незыблемым или что могло бы таковым стать.

Молодость его прошла под гнётом тирана‑отца, который не желал склонять головы перед традициями, за что и поплатился однажды, но перед этим сгубил единокровного брата Гельмута II, которому в самом деле было суждено занять престол. И всякий раз, вспоминая его, он боялся, что однажды, посмотрев в зеркало, увидит не себя, а того хмурого, бледного лицом, с острыми глазами человека, которого в народе прозовут сыноубийцей.

Нет. Гельмут II не был правителем с чёрствым сердцем, хотя порой ему и приходилось вступать в сговор с собственной совестью, как вступали все монархи и до него, и как будут делать после. Но кое‑что по‑настоящему человеческое он всё же сохранил внутри — и это же берег, как зеницу ока, боясь, что, потеряв, перестанет быть самим собой.

Молодой офицер, образчик и пример для всякого, ещё не знавший боли утраты той, что была познана им, выглядел куда более счастливым, чем многие из тех, кого Гельмут II видел за последние несколько дней. Но было то лишь маска или же лёгкость характера оставалось только загадкой. Однако его живость и этот мальчишеский задорный блеск в глазах напомнил королю о молодости, и о давно упущенных днях счастья.

Он напоминал ему об Анналис и о том, как приятны были вечера, когда он обнимал её в своих объятьях, не думая о том, что будет днём позже. Там, в Мекленбурге, куда матушка ловко отправила его для того, чтобы спрятать от всех, он был по‑настоящему счастлив. И, пожалуй, за всю свою жизнь Гельмут II никогда не познал более чистого и искреннего счастья, чем в те годы.

Когда же пришлось брать бразды правления, он пожертвовал своим счастьем, как ему тогда казалось, на благо государственного благополучия, потому что от него многое ждали и многое хотели увидеть. Но ни с одной женщиной после он не был уже так счастлив, как тогда. Быть может, дело было в молодости, а может, в непосредственном характере теперь уже графини Теппельхоф, которая украшала его жизнь в ту пору.

Лицо короля разгладилось, взгляд стал мягче, а на губах появилась легкая улыбка. Он понимающе посмотрел на виконта.

— С коварностью женщины может сравниться только бездна, что скрывается за её улыбкой — манит светом, но таит тьму, — произнес Гельмут II. — Но не огорчайтесь. Вашу даму, кем бы она не была, сложно упрекнуть.

Он поднял взгляд в небо, с которого хлестал дождь.

— Её выбор, очевидно, вполне разумный, — король снова посмотрел на виконта. — Такая погода, знаете ли, не лучшее время, чтобы показывать нос из дома. Но не отчаивайтесь: завтра она, быть может, даст вам новую надежду. А если нет — найдётся другая, что оценит ваше терпение.

Гельмут II был довольно простым в общении человеком, в особенности в неофициальной обстановке.

— А что же до меня, — продолжил он, — так дождливые ночи никогда не способствовали хорошему сну, — уголки его губ чуть дрогнули. — Когда же мне не спится, я частенько прихожу к этой часовне, чтобы помолиться. Здесь, знаете ли, благодатное место. А вы? Вы верующий человек, виконт?

Подпись автора

Хронология