Очнувшись от кошмара ближе к полуночи, Его Величество резко сел в кровати, схватившись за грудь. Сердце под ладонью бешено отбивало ритм, похожий на звук древних барабанов, которые он слышал в молодые годы, когда бывал в Бердерре. В мгновение на него волной нахлынули воспоминания о жарких тропических лесах, проливных дождях и горьковатом запахе папоротников. Он точно, словно сквозь пелену прошлого, пробивался в настоящее и становился почти осязаемым.

Прикрыв глаза, чтобы унять бешеный стук сердца и справиться с шумом в ушах, он увидел перед внутренним взором яркие огненно‑красные вспышки. В воображении они обрели вид тропических цветов, свисающих с ветвей над изумрудной гладью озера, пронизанного золотыми бликами солнца, пробивающегося между широкими листьями.

Лишь спустя несколько томительных минут, когда сердце выровняло свой ритм, до слуха Гельмута II донёсся звук дождя, который барабанил по окну, расположенному прямо напротив широкого ложа, на котором он лежал.

Медленно, точно боясь яркого света, король открыл глаза и посмотрел вперёд. Перед его взором, отражаясь в бликах стекла, по окну стекали густые капли дождевой воды. Но, несмотря на это, воздух в покоях казался каким‑то спёртым, словно тропическая жара из воспоминаний и правда прокралась в реальность.

На душе появилось тягостное чувство. Оно прокралось под одежду, залезло под кожу, приникло к самому сердцу, оплетая его жёсткими стеблями сомнений, страхов, чувства безысходности и конечности собственного существа. И это чувство, к величайшему сожалению монарха, было ему слишком хорошо знакомо.

Сделав глубокий вдох, Гельмут II откинул тяжёлое одеяло в сторону, спустил ноги на прохладный пол и неторопливо поднялся, придерживаясь за колонну, удерживающую навес балдахина. Он — исполин, державший целую страну на своих плечах, — чувствовал себя глубоко разбитым, полным сомнений и противоречий, которые не давали уснуть ночами. Верша судьбы людей днём, король становился жертвой собственных демонов ночью. И эти демоны были куда страшнее, чем люди, которые пытали предателей в застенках тайной канцелярии Турма.

Подойдя к столу, Гельмут II лихо наполнил бокал алой жидкостью из стоявшего рядом закрытого кувшина и смочил ею горло, давая и своему телу, и своим мыслям проясниться. Долгое время он испытывал себя жаждой, словно хотел проверить, как быстро иссохнет его тело, когда придёт день и час уйти в забвение. Но вскоре сдавался нечеловеческому голоду.

Уперевшись обеими руками в стол, он снова поднял взгляд и увидел сквозь струи дождя расплывчатый силуэт старой часовни. Долгие годы эта часовня служила монаршей династии Янгов добрым прикрытием, ведь никто из них не мог ступить на святую землю, не рискуя превратиться в пепел.

Хотя чем чаще мысли Гельмута II возвращались к старой клятве, данной им при восшествии на престол, тем меньше казалась такая судьба ему ужасной. Гроб, наполненный солью, и тихое одиночество склепа, где лежали все короли прошлых эпох, последовавшие традиции, пугали его гораздо сильнее.

Немного подумав, король выпрямился, подошёл к стулу, на котором висел бархатный халат с вышивкой, и надел его, небрежно расправив полы. Тихо покинув свои покои, прихватив только зонт, он бесшумно ступил в полутёмный коридор. У дверей замерли фигуры гвардейцев в тёмно‑синих мундирах. При виде монарха они выпрямились и склонили головы, но ни один не осмелился нарушить тишину.

Гельмут II с мрачным лицом прошёл мимо них и вскоре вышел на улицу. Свежесть сада ударила в лицо. Влажный, насыщенный ароматами ночи воздух, в котором смешались запахи земли, поздних цветов и прелой листвы, избавил его от остатков сна. Раскрыв зонт, монарх двинулся в сторону часовни, надеясь там найти тишину, покой и, быть может, ответы на вопросы, которые не давали ему спокойно спать. Потому что только там он мог пытаться призвать Всесоздателей к ответу, хотя и знал, что едва ли кто‑то из них посчитает его достойным этого.

Трава под ногами была влажной и быстро намочила края халата, но сырость ночи не вызывала у короля дискомфорта. Напротив, прохладная влага словно отрезвляла, помогала сосредоточиться. Он шёл медленно, прислушиваясь к шороху капель, стекающих с зонта, к едва уловимому шелесту листьев над головой.

Уже подойдя к часовне, он заметил недалеко от неё мужской силуэт. На мгновение мысли пронзил страх и странная, можно сказать, ужасная догадка: «Пришёл мой час, и вот за мной пришли». Но, присмотревшись, Гельмут II понял, что стоявший в тенях молодой человек не был похож на того, кто мог бы прийти за тем, чтобы забрать его жизнь или возвестить о том, что пришло время уступить престол новому королю.

Гельмут II также бесшумно сократил расстояние и оказался почти вплотную к незнакомцу, который до этого момента не замечал, что больше не один. Он уставился на него тяжёлым взглядом пронзительных ярко‑голубых глаз, словно силясь понять, что привело того в ночи к дворцовой часовне.

И теперь, когда они оказались так близко, Гельмут II понял, что это был не просто случайный человек, а сын графа Теппельхофа и его несчастной Анналис, с которой ему пришлось расстаться в годы молодости, перед тем как на его чело водрузили тяжёлую корону. В этом юноше, которому не так давно он прикрепил орден за мужество и отвагу, король внезапно увидел себя.

— Виконт Теппельхоф? — спросил он, и в голосе его чувствовалось не удивление, а скорее озадаченность и усталость. — Не спится?

Отредактировано Гельмут II Янг (31.05.2026 23:19)

Подпись автора

Хронология

Некоторое время король просто стоял и смотрел на виконта, словно хотел взглядом проникнуть в его душу и узнать, что же он из себя представляет в самом деле.

Много подданных Его Величества, лобызая и преклоняя перед ним головы, держало за пазухой кинжалы наготове, и это обстоятельство сделало его подозрительным человеком, порой видевшим в людях больше червоточин, чем добродетелей.

Судьба его была незавидной, хотя многие посчитали бы иначе. Ведь с короной к нему пришла не только власть, но и сомнения: сомнения в себе, в окружающих, в том, что было прежде незыблемым или что могло бы таковым стать.

Молодость его прошла под гнётом тирана‑отца, который не желал склонять головы перед традициями, за что и поплатился однажды, но перед этим сгубил единокровного брата Гельмута II, которому в самом деле было суждено занять престол. И всякий раз, вспоминая его, он боялся, что однажды, посмотрев в зеркало, увидит не себя, а того хмурого, бледного лицом, с острыми глазами человека, которого в народе прозовут сыноубийцей.

Нет. Гельмут II не был правителем с чёрствым сердцем, хотя порой ему и приходилось вступать в сговор с собственной совестью, как вступали все монархи и до него, и как будут делать после. Но кое‑что по‑настоящему человеческое он всё же сохранил внутри — и это же берег, как зеницу ока, боясь, что, потеряв, перестанет быть самим собой.

Молодой офицер, образчик и пример для всякого, ещё не знавший боли утраты той, что была познана им, выглядел куда более счастливым, чем многие из тех, кого Гельмут II видел за последние несколько дней. Но было то лишь маска или же лёгкость характера оставалось только загадкой. Однако его живость и этот мальчишеский задорный блеск в глазах напомнил королю о молодости, и о давно упущенных днях счастья.

Он напоминал ему об Анналис и о том, как приятны были вечера, когда он обнимал её в своих объятьях, не думая о том, что будет днём позже. Там, в Мекленбурге, куда матушка ловко отправила его для того, чтобы спрятать от всех, он был по‑настоящему счастлив. И, пожалуй, за всю свою жизнь Гельмут II никогда не познал более чистого и искреннего счастья, чем в те годы.

Когда же пришлось брать бразды правления, он пожертвовал своим счастьем, как ему тогда казалось, на благо государственного благополучия, потому что от него многое ждали и многое хотели увидеть. Но ни с одной женщиной после он не был уже так счастлив, как тогда. Быть может, дело было в молодости, а может, в непосредственном характере теперь уже графини Теппельхоф, которая украшала его жизнь в ту пору.

Лицо короля разгладилось, взгляд стал мягче, а на губах появилась легкая улыбка. Он понимающе посмотрел на виконта.

— С коварностью женщины может сравниться только бездна, что скрывается за её улыбкой — манит светом, но таит тьму, — произнес Гельмут II. — Но не огорчайтесь. Вашу даму, кем бы она не была, сложно упрекнуть.

Он поднял взгляд в небо, с которого хлестал дождь.

— Её выбор, очевидно, вполне разумный, — король снова посмотрел на виконта. — Такая погода, знаете ли, не лучшее время, чтобы показывать нос из дома. Но не отчаивайтесь: завтра она, быть может, даст вам новую надежду. А если нет — найдётся другая, что оценит ваше терпение.

Гельмут II был довольно простым в общении человеком, в особенности в неофициальной обстановке.

— А что же до меня, — продолжил он, — так дождливые ночи никогда не способствовали хорошему сну, — уголки его губ чуть дрогнули. — Когда же мне не спится, я частенько прихожу к этой часовне, чтобы помолиться. Здесь, знаете ли, благодатное место. А вы? Вы верующий человек, виконт?

Подпись автора

Хронология

— Когда беда стучит по плечу, так все мы обретаем веру, — усмехнулся король. — И вера эта даёт нам надежду на то, что всё разрешится благополучно. А ежели не так, то на всё воля Всесоздателей, — добавил он с лёгкой меланхолией в голосе.

Не то чтобы король Тезеи всерьёз полагал, будто его жизнь и судьбы тысяч людей целиком находятся во власти непостижимых сил, играющих человеческими судьбами. Но в минуты отчаяния именно эта мысль дарила ему утешение. Если представить, что в определённые моменты человек не властен над своей судьбой, жить становится чуточку проще.

Король, как человек, венчанный на власть самими богами — и тысячу лет назад, и ныне, — нёс на себе печать их воли. Он отчасти разделял с ними ту тяжкую ответственность, что лежала на его плечах, и в трудный час неизменно призывал их на помощь.

Именно за этим он и приходил к старой часовенке — искать помощи в своих чаяниях. Ведь, не имея возможности говорить с богами напрямую, он питал надежду, что они хотя бы услышат его, а там и облегчат тяжкие душевные муки.

Вместе с тем Гельмут II никогда не забывал о том, кто он есть и чья кровь течёт в его жилах. Он знал: такие, как он, обычно не удостаиваются излишнего внимания небес, ибо природа их претит небесным силам. И лишь одно утешало его — его матушка, светлейшая женщина, была человеком высшей добродетели и не имела ничего общего с той тьмой, что досталась ему от отца. И именно её свет, сохранившийся в его душе, позволял мечтать об исцелении и искуплении грехов.

— Я же, как и всякий человек, пусть из моих уст это сейчас звучит, должно быть, необычно, — продолжил король, напомнив и ему, и себе самому о своей истинной природе. — Тоже не лишён надежд. А моя вера зиждется на том, что там, наверху, быть может, кто‑то услышит мои просьбы. Подаст знак.

Сейчас Гельмут II предстал перед виконтом не столько как король, сколько как простой человек — со своими страхами и желаниями, с тем, что делало его ничем не отличимым от сотен других людей, когда на его челе не сверкала корона. Он был настоящим — лишённым мишуры праздников и торжественных приёмов, не облечённым властью и не державшимся за неё.

— А для традиций, виконт, час неурочный, — и снова на его губах появилось подобие улыбки. — Да и погода, право слово, не лучшая. Так что в эту часовню меня привело желание прикоснуться к чему‑то, чего я и сам до конца не понимаю. И что, как мне кажется, до конца не понимает ни один из ныне живущих людей, даже если они мнят иначе.

Пока они стояли, халат короля изрядно намок под косыми каплями дождя, которые время от времени меняли траекторию под порывистым ветром. Но Гельмут II был привычен к непогоде — не оттого, что Турм не всегда радовал своим теплом, а ещё со времён молодости, путешествий и походов.

И вновь, вспомнив себя в прошлом, он уловил в молодом кучерявом виконте собственные отдалённые черты и поймал себя на странной мысли: если этот молодой человек, которого не коснулось его проклятье, действительно ему сын, то, быть может, это и есть знак, что боги смилостивились над их кровавым родом.

— Берегите себя, — вдруг сказал он. — Малые грехи легко замолить, да только они, словно камешки в сапоге, путь к праведности затрудняют. А накопится их, и идти станет невмоготу.

Подпись автора

Хронология

Гельмут II и правда намеревался покинуть виконта, но вначале хотел посоветовать ему не ждать даму, а отправляться домой — в тепло стен — и погреть ноги возле камина, чтобы не подхватить инфлюэнцу. Самому королю простуды не грозили: он мог бы часами стоять под проливным дождём, не боясь, что наутро будет надсадно кашлять.

Однако долгое нахождение на улице в непогоду даже у него не вызывало большой радости, хотя порой он и истязал собственную плоть в дни глубокого отчаяния. Правда, в основном это сводилось к строгой диете, которая не шла ему на пользу, но давала ощутить смертность собственного существа.

Ветер, который в ночи нещадно разбушевался и теперь трепал не только кроны деревьев, но и цилиндр виконта — улетевший достаточно далеко, чтобы не тратить время на его поиски в темноте, — определил дальнейшую судьбу их встречи.

— Пойдёмте, конечно, — сказал король и, развернувшись, направился в сторону двери, которая вела прямиком в часовню.

В часовне — хоть днём, хоть ночью — было сухо, тепло и пахло воском. В отличие от других часовен, где курили ладан и другие благовония, это место оставалось нетронутым ими. Всем было известно, что его посещает король, а у него, как говорили, случалась сенная лихорадка.

Пройдя в небольшое помещение, Гельмут II опустил зонт и подошёл к алтарю, на котором стояли свечи. Часть из них была зажжена, часть уже потухла.

За этим местом следил старый капеллан — седовласый, сгорбленный мужчина, который годами хранил здесь порядок: аккуратно протирал поверхности, следил за фитилями и знал, какие свечи король предпочитает видеть горящими в разные дни. Он почтительно склонил голову, заметив вошедшего монарха, но не произнёс ни слова — за долгие годы он выучил, что в такие минуты король ценит тишину.

Затем его взгляд скользнул в сторону виконта; капеллан также почтительно склонил голову и тихо, почти бесшумно, удалился в соседнее помещение.

— Сегодня капеллан Хорст проводит ночные бдения, — негромко произнёс Гельмут II, обращаясь к виконту. Его голос мягко отразился от каменных стен, не нарушая священной тишины часовни. — Он молится за упокой души тех, чьи имена уже почти стёрлись из людской памяти. Порой мне кажется, что только он и помнит их всех.

Отредактировано Гельмут II Янг (03.06.2026 21:32)

Подпись автора

Хронология

Его Величество остановился у алтаря, уставленного мерцающими свечами, и поднял меланхоличный взгляд на мраморную скульптуру Эвелона в образе молодого юноши, державшего меч. Этот образ наводил на мысли о доблести воинов, которые сражались сейчас на рубежах, защищая интересы королевства. Именно о них — хотя и не только о них — капеллан Хорст вёл сегодняшнюю службу, вознося молитвы за воинов и всех, кто страдал в это тяжёлое время.

Мысли о войне тяготили Гельмута II. Он никогда не хотел быть завоевателем, каким был его неуёмный и достаточно жестокий отец. Ему казалось, что ему удастся сохранить о своём правлении лишь добрую память, но всё сильно изменилось. И эти перемены начались задолго до марта 1881 года.

Он молча потянулся к алтарю, где в подсвечнике стояли незажжённые свечи. Выбрав одну, он осторожно поднёс её к трепетному пламени соседней. Огонёк дрогнул, перекинулся на фитиль, и новая свеча ожила. Тени от пламени скользнули по скульптуре Эвелона, отчего на мгновение королю почудилось, что тот изменился в лице.

Гельмут II невольно вспомнил один из разговоров с капелланом Хорстом. Он часто приходил в часовню и просто разговаривал с ним о высших силах, искал ответы на вопросы, которые его беспокоили, и находил утешение в этих простых беседах.

Однажды капеллан сказал: «Неважно, на какой земле вы молитесь, Ваше Величество, важно, чтобы в сердце вашем было искреннее стремление к истине и смирение перед волей Провидения. Храм — лишь место, а молитва — состояние души».

Эти слова запали ему в сердце. И они же дали ему надежду на спасение души.

— Верно, — отреагировал он на слова виконта, продолжая смотреть на пламя свечи. — Неизвестно, правда, что будут помнить люди спустя сотню или даже две сотни лет. Говорят, что историю пишут победители, но они же переписывают то, что было написано до них.

Голос его был лишён красок, словно эта мысль не особо сильно его беспокоила. Или беспокоила, но он не выражал особых эмоций.

— Нам с вами остаётся лишь надеяться, что нас запомнят хоть сколько‑то похожими на нас самих.

Мысль о том, каким его запечатлеет история, всё равно не отпускала Гельмута II. Он не желал, чтобы потомки, читая о гельмутовской эпохе, содрогались и нарекали его тираном, подобного которому мир ещё не знал, и это, признаться, по‑настоящему его пугало.

— Вы вспоминаете о ком-то? — вдруг спросил монарх, повернув голову в сторону Дитриха.

Подпись автора

Хронология